Когда Штоффель наконец пришёл, он меня похвалил за порядок в кузнице, и Кэттерли мне из-за его спины скорчила рожу. Хотя мы всё сами видели и слышали, всё равно попросили его, конечно, рассказать, что и как было; ведь не прояви мы любопытства, это показалось бы ему странным. То, что он рассказал, мы и так знали, но ему бросились в глаза совсем другие детали. Например, его впечатлило, как быстро всё закреплял писарь и потом мог всё повторить слово в слово. Это искусство, сказал Штоффель, в котором наверняка нужно долго упражняться. Опять же прибор, которым судья пользовался для чтения, он бы тоже хотел подержать в руках и поближе исследовать. Ведь для тонких работ это могло пригодиться и кузнецу, сказал он, прежде всего, когда становишься старше и требуются всё более длинные руки, чтобы отвести предмет на такое удаление, когда его лучше видно.
– Это называется бочки́, – подсказала Кэттерли, но Штоффель ответил, что она что-то неправильно расслышала.
Поскольку он в том зале стоял в первых рядах, он мог разглядеть Полубородого лучше, чем мы. Штоффель сказал, что вроде бы знает его уже очень хорошо – с тех пор, как тот вылечил ему большой палец, они виделись часто, – но он в нём так ничего и не понял. Его обвиняют в деле, за которое человеку грозит встреча с палачом, а Полубородому хоть бы что, стоит и слушает, как будто речь не про него. А вот Гени Штоффель очень хвалил: мол, сразу видно, что у него голова на плечах поставлена на нужное место.
– Жаль, ты ему не родня, – в шутку сказал он мне, – а то глядишь, и тебе бы перепало немного умишка. Но ты, к сожалению, всего лишь сын моего двоюродного брата из Урзеренталя.
Настроение у него было хорошее, гораздо лучше, чем бывает, когда твоему другу грозит опасность.
Кэттерли спросила его с невинным лицом, неужели заседание суда продолжалось до сих пор, на что Штоффель ответил: нет, оно закончилось довольно давно, но он на обратном пути встретил пару друзей, мы, дескать, и представить себе не можем, сколько сегодня народу было в Эгери, и он с ними выпил по стопке.
– Или по две, – сказала Кэттерли, но так тихо, чтобы отец её не услышал.
Кто были эти друзья, Штоффель нам не сказал, а сказал только, что завтра, когда заседание суда продолжится, он надеется их снова встретить, среди них есть, якобы, один человек, который может рассказать кое-что интересное.
То, что произошло сегодня, настолько чудесно, что мне бы надо было всю ночь стоять на коленях и благодарить Господа Бога. Но я этого не делаю, потому что пьян, во-первых, от вина, которое мне в виде исключения разрешили выпить, а во-вторых, потому что Кэттерли меня поцеловала. Я знаю, что она сделала это только от радости, других она тоже целует, когда у неё приподнятое настроение, но всё равно это что-то особенное, хотя я вовсе не влюблён в неё.
День закончился совершенно не так, как начинался, а ведь ещё за пару часов до того я думал, что всё пропало, что больше никогда не увижу Полубородого, разве что на Висельной горе. Так бывает в туманный день, когда сыро, холодно и серо – и вдруг появляется солнце и все деревья стоят в цвету. Не знаю, что было большим чудом – вот это с Полубородым или с Гени или, может быть, всё-таки поцелуй Кэттерли. Если была бы пряность с таким же вкусом, как она вблизи, её можно было бы продавать в сто раз дороже шафрана.
В тысячу раз.
А начинался день так же, как и предыдущий, только Штоффель ушёл ещё раньше, чем вчера, чтобы снова занять лучшее место на судебном процессе. Мы с Кэттерли выждали, пока не осталось сомнений, что он уже не вернётся, и тогда я снова надел юбку и платок на голову, и мы тоже отправились туда. Странно, как быстро ко всему привыкаешь: ещё вчера всё во мне восставало против этой юбки, а сегодня я уже не замечал её, как не замечал монашеский хабит на себе, который ведь тоже был маскарадом.
Народу на улице было уже не так много, особенно из других деревень; некоторые из тех, кто для разнообразия позволил себе один день судебного процесса, второй день позволить уже не могли. Кэттерли опять провела меня тем путём, где по сути дороги не было, и мы затаились на галерее ещё до того, как зал наполнился зрителями. Штоффель опять стоял в самом первом ряду. Зря мы так спешили. Доктор-юрист из Монпелье явно был не из тех людей, кто рано встаёт; или, может, засиделся за завтраком, но ожидание показалось нам слишком долгим, когда процесс, наконец, начался.
Сначала опять местный священник прочитал молитву, на сей раз очень короткую, а потом вызвали Полубородого. В отличие от свидетелей, ему не нужно было подтверждать правдивость своих слов клятвой на распятии; судья сказал, что закон исходит из того, что обвиняемый имеет право на отговорку и не надо обрекать его на вечное проклятие за ложное показание. Но тем не менее он должен говорить всё так, как было, к этому он его строжайше призывает; если окажется не так, ему придётся ужесточить наказание, и обвиняемый поплатится за это жизнью, головой и шкурой.