Итак, ссора между дядей Алисием и Полубородым. Оба стояли у колодца набычившись и смотрели друг на друга – каждый своим единственным глазом. Так стоят единоборцы перед схваткой, когда ещё не коснулись друг друга. Полубородый был ко мне обожжённой половиной лица, она всегда одинаково лишена выражения, поэтому я не мог бы сказать, разгневан ли он как Алисий или нет. Хотя: по Полубородому не увидишь ярости, он заглатывает её внутрь себя и в какой-то момент изрыгает наружу целиком, как сова свои погадки. Зато у Алисия лицо так налилось кровью и набрякло, что здоровый глаз того и гляди выскочит из орбиты. Он крыл Полубородого ругательствами, из которых «чужак поганый» было самым мягким. Он кричал, что пришлому бродяге, не имеющему никакого отношения к нашей деревне, нечего соваться в дела, которые его не касаются, и пусть лучше уматывает туда, откуда пришёл, там его уже заждались, чтобы довершить начатое, а он, Алисий, готов поучаствовать в хорошем деле своей вязанкой хвороста. Это была с его стороны стрела, пущенная вслепую, но она попала в яблочко лучше, чем он мог предположить; правда, я был единственным, кто понимал, насколько эти слова могли ранить Полубородого. Однако он остался спокоен и только посмотрел на Алисия пристально, как будто тот пришёл к нему по случаю недуга и сам толком не знал, что у него болит. Полубородый не кричал на него в ответ, и это приводило дядю Алисия в ещё большее неистовство; когда человек ищет ссоры и не находит её, он не знает, на чём сорвать зло. Он кричал, что у себя в доме он хозяин и господин, а каких гостей он к себе приглашает, не касается всякого пришлого сброда.
Значит, речь шла об отслуживших солдатах, которые то и дело ночевали у дяди Алисия; в деревне никто не был им рад, кроме разве что Мартина Криенбюля, тот мог сбывать им свой самый кислый ройшлинг; после третьей кружки они уже не замечали никакой разницы. Мне тоже было бы приятнее, если бы они оставались по ту сторону Альп и убивали бы друг друга там. Это очень опасные люди; я до сих пор не верю, что лысый не собирался пустить в ход свой нож. Но какое отношение эти скандалисты и хвастуны имели к Полубородому и почему он вмешался, я не мог понять.
Полубородый очень спокойным голосом сказал, что не собирался ругаться с Алисием и не думал, что этот кусок попадёт ему не в то горло, он только хотел помочь.
– Помочь? – завопил Алисий. – Да даже если бы мне в битве обе руки отсекли, мне бы твоя помощь не понадобилась.
Полубородый просто продолжал говорить, будто не услышал Алисия. Мол, то, что Алисий так обиженно воспринял, он, Полубородый, сказал из лучших побуждений, чтобы предостеречь, пока дело не зашло далеко и пока они там не поотрубали друг другу головы.
– Ну и где они, эти головы! – картинно воскликнул Алисий.
Он не хотел бы обсуждать это при всём честном народе, сказал Полубородый, но, может, оно даже к лучшему, что вся деревня будет знать. Когда дело дойдёт до худа, чего он как раз и опасается, и однажды, может быть, случится нападение, тогда всех коснётся.
Дядя Алисий хотел было снова разораться, но старый Айхенбергер, хотя и не был в деревне старшим по чину, но всё-таки обладал негласным старшинством, велел ему замолчать. Со своим сундуком, полным денег, ему было что терять; как только речь зашла о нападении, он навострил уши.
Дело вот в чём, сказал Полубородый: он часто бывает в Эгери, неважно по каким причинам, и там что-то заваривается, это можно ощутить шкурой, как летнюю жару или как холод зимой. Общий плохой настрой, причём как раз из-за солдат, которые возвращаются домой. Когда они напьются, а напиваются возвращенцы всегда, они везде затевают скандалы, сразу переходящие в драку, уже скольких граждан приходилось чинить местному цирюльнику. Но что ещё хуже и возмутительней: с почтенными женщинами они обращаются как с потаскухами и на улице кричат им вслед такое, от чего покраснела бы даже скотница. Они ведут себя так, будто очутились во вражеской стране и завоевали город. И когда-нибудь, не ровен час, кто-нибудь из них окончательно потеряет все границы, и скандал, который из этого выйдет, никого в деревне не порадует, в том числе и Алисия.
Его друзей, снова начал тот, он не даст позорить, солдаты жизнерадостные люди, и это может помешать только тем, кто никогда не смотрел в глаза смерти. Но Айхенбергер не дал ему договорить, а спросил у Полубородого, какое отношение это всё имеет к нашей деревне, зачем чесаться, когда зуд не у тебя, а у кого-то другого, ведь у нас-то гости Алисия пока что никому не сделали ничего дурного.
В том-то и дело, сказал Полубородый, что они всё это учиняют, когда уходят отсюда, и как раз это навлекает на деревню дурную славу. Волк ведь тоже не гадит там, где спит, говорят в Эгери, а там уже хорошо знают, что пришлые служивые обретаются у Алисия. Если всё исходит из одного притона, говорят люди, там должен обретаться и зачинщик, который в конечном счёте окажется виноват во всём.