Тут я вспомнил о гибели приора и о том, что сделали с ним Алисий и его дружки. Зачинщиком злодеяния несомненно был он, Алисий. Да и сам я сколько раз видел, как они со своими рассказами входили в раж, а когда наутро отправлялись вниз, в Эгери, они всё ещё были в опьянении от собственных речей больше, чем от вина Криенбюля. Не так уж и неправы были люди в Эгери, возлагая всю вину на Алисия.
Но тот не желал этого слышать и говорил, что эти сплетни входят ему в уши, а выходят через зад, и ни одному слову Полубородого он не верит. И потом – может, ему не пришло в голову ни одного нового ругательства – он развернулся и пошёл прочь. Заметив меня среди других, он остановился и сказал:
– Я тебе запрещаю впредь разговаривать с этим человеком, – и указал на Полубородого.
Остальные деревенские не расходились и спрашивали у Полубородого подробности ссоры. При этом я заметил, что они обращались к нему не как к чужому, а как к своему, одному из наших.
Полубородый сказал, что нет ничего удивительного в том, что возвратившиеся солдаты ведут себя как разбойники, люди в Эгери тоже понимают: кто годами жил убийством и грабежом, того не заставишь с ходу распевать набожные гимны. До тех пор, пока они не натворили слишком уж больших безобразий и просто сорили деньгами, люди смотрели на это сквозь пальцы. Но в последние недели произошли некоторые нехорошие вещи, которые уже не объяснишь озорством. Однажды кому-то из них захотелось среди ночи отведать пончиков, сейчас и немедленно, а поскольку пончиков не нашлось, они чуть не убили трактирщика; приличные женщины уже не осмеливаются выйти на улицу, и даже потаскухи жалуются фогту, что таких грубых клиентов у них ещё не было. Всё это, конечно, не касается его, сказал Полубородый, это проблемы Эгери, а не его дело, и лучше не соваться в каждое осиное гнездо, но в последнее время там, внизу, всё чаще говорят не про солдат, а про «людей Алисия», а всё из-за того, что он изображает из себя большого командира. И до него даже доходили слухи, что там собираются нанести визит этому Алисию и всей его деревне и произвести расчёт молотильными цепами, причём не дожидаясь Дня святого Мартина, когда полагается расплачиваться с долгами. И он, мол, хотел по-соседски предостеречь Алисия, но если уж у человека нет музыкального слуха, то незачем играть ему плясовую.
Старый Айхенбергер посерьёзнел лицом – видимо, соображал, куда бы ему припрятать деньги на случай нападения, но как установить мир с жителями Эгери, он не знал. Другие приняли озабоченный вид, но досаднее всего им было то, что между Полубородым и Алисием дело не дошло до драки, их бы это развлекло. Криенбюль даже сказал, что это нечестно с их стороны – просто так уйти, когда он уже начал собирать ставки на победителя. Большинство поставили на Алисия и только некоторые – на Полубородого. Я бы сделал наоборот; дядя Алисий, может, и знает, как убивать людей, зато Полубородый научен, как уклониться от смерти.
Для меня всё это особенно худо, потому что я теперь угодил между мельничными жерновами. И хотя дядя Алисий не всегда понимает буквально слова, что из него вырываются, а иногда и просто забывает их на следующий день, но то, что Полубородый теперь его враг, не так просто изменить, и если он увидит нас вместе, я могу схлопотать порцию побоев. Полубородый говорит, что Алисий не вездесущ и не может видеть сквозь закрытые двери, но мне всё-таки хочется пожить в покое.
Я спросил Полубородого, действительно ли он не боится, что дядя Алисий ему что-нибудь сделает. Полубородый улыбнулся на это своей странной улыбкой и сказал, что страха у него в этой жизни уже не осталось, он его весь давно израсходовал, да и что может ему сделать Алисий, разве что убить, а ведь он знавал в жизни и куда худшее.
У нас был Гени, но он только заглянул нас проведать. Он теперь важный человек, и по нему это заметно. Не то чтобы он был не такой добрый, как всегда, но добрый он теперь по-другому, как будто доброта нечто такое, что помогает держать голову свободной для более важных вещей. При этом он не задаётся и не важничает, нет, но всё же заметно: он теперь привык к другим людям.