«Он… Он… – услышала в своей голове София, то ли растерянный, то ли гневный. – Твой Бог говорил с нами».
«И что Он сказал?».
«Человек научился многому. Человек никогда не научится воскрешать. Это не во власти человека».
«Вас пробовал воскресить человек?».
«Да. Он погубил нас».
«Разве вы не сами доверились ему?».
«Мы хотели жить. Ради наших детей. Ради наших мужей. Но лишились всего».
София застонала, когда хор негодующих голосов полудниц взорвался в ее голове.
– Говорите, чего вы хотите, – выпалила она, не в силах больше их слушать. – Но, пожалуйста, по очереди.
Голоса смолкли, остался только один, скрежещущий:
«Попроси своего Бога освободить нас, и мы больше никого не тронем».
София покачнулась, оперлась дрожащими руками о землю.
«Я не знаю, как».
«Ты знаешь. Ты его».
Монахиня зажмурилась, пытаясь найти нужные слова.
«Он сделает это, если вы расскажите о том, как жили. Всю правду».
Они снова заговорили разом. Тесное кольцо сомкнулось.
София вскрикнула. Они касались ее руками. Их ладони и пальцы жалили, обжигали.
– Хватит! Остановитесь!
Ей стало дурно. За что? Почему?
Она согнулась, закрыла голову и коснулась лбом земли, но они не переставали мучить ее.
Блик солнца. Зеленая ветка. Колодезная цепь. Запотевшее ведро. Резиновый мяч на траве. Укус комара. Горячая сковорода. Ожог на коже. Детские кудри. Горсть ягод в руке.
София распахнула глаза. Они не мучают ее. Они говорят с ней!
Адель встречает сороковую весну. Дочки запускают в ее золотистые волосы пальцы. Муж вдыхает запах ее духов.
Адель щелкает ножницами. На пол падают локоны. Черные, смолистые, рыжие, кудрявые, седые, ломкие. Люди приходят и садятся в кресло. Адель надевает на них черный пеньюар. Пенится шампунь. Она напевает. У нее низкий бархатный голос.
Сквозняк. Адель курит, пока выдалась минутка. Щелкают ножницы. Поскрипывают влажные волосы. Адель кашляет.
На пол падают локоны. Золотистые. Адель глядит в зеркало. Там чужая лысая женщина. Она пытается что-то сказать, но припухшие связки ее не слушаются.
Адель зло рвет сигаретную пачку.
В дверь стучит сутулый человек. Адель берет у него визитку. Лает собака. Она набирает номер и узнает голос профессора. Адель танцует у зеркала. Ради золотых локонов. Ради мужа и дочек. Ради того, чтобы все вернуть.
В машине пахнет пылью. Долгий подъем в гору. Человек с автоматом. Массивные ворота.
Шприц с зеленоватой жидкостью. Адель улыбается. Впервые за долгие месяцы она не чувствует боли…
С тряпки течет грязная вода. Пахнет деревянной стружкой. Валя драит полы. Мебельная фабрика гудит вокруг нее.
Полумрак комнаты. Резкий запах пота и спирта. Сын лежит к ней спиной на диване. На полу разбитая бутылка. Валя держится за сердце.
Больничные коридоры. Молодая медсестра ласково рассказывает ей о новом лекарстве. Хмурит выщипанные бровки и пугает названиями неизвестных болезней.
Валя тоже хмурится. Девушка улыбается и обещает ей новую жизнь. Новая – звучит неплохо. Валя устала. Она размашисто ставит подпись на протянутом ей документе. Такие деньги на дороге не валяются. Валя думает об отдельной квартире в Майкопе. О кафе-мороженице и кино.
Зара продала кулон на цепочке и легла на операцию в городскую больницу. Зара проснулась в неизвестном месте. Занервничала, начала задавать вопросы. Сутулый нервный профессор объяснил ей, что она переведена в специальный центр диагностики и лечения сердечных заболеваний, где ей станет значительно лучше.
По гулкому эху женщина догадалась, что центр находится глубоко под землей.
Зара тосковала по своим маленьким сыновьям-близнецам и старой матери. Она просила профессора позвать их или хотя бы позвонить. Но он строго-настрого запретил, сказав, что ей ни в коем случае нельзя волноваться…
Мария пошла собирать ягоды на склон горы Шахан рано утром. Увлеклась и не заметила, как в жаркий полдень потеряла сознание. Она очнулась и в первый момент подумала, что оказалась в пещере. Потолок в ее комнате был высечен из камня, а сама комната напоминала больничную палату.
Ей дали поесть и объяснили, что она тяжело больна и нуждается в уходе. Мария подошла к двери и поняла, что заперта. Она потребовала, чтобы ее выпустили, но персонал, приходивший к ней, сурово молчал.
Потом ее привели в лабораторию с громоздкой установкой. Плешивый профессор что-то говорил ей о грандиозных открытиях в медицине и то и дело облизывал губы. Мария думала о своем сыне, которого она оставила одного дома, и волновалась. Вводить какие-либо лекарства она наотрез отказалась. Но ночью кто-то незаметно сделал ей укол, и с тех пор ее мучила жажда…
Полудницы кружились вокруг Софии, по очереди приближались к ней, касались рукой и снова исчезали в толпе. Истории текли одна за другой, затем слились в один бурный поток образов, ощущений и воспоминаний…
