Она усмехнулась. Никуда она не уедет, пока не увидит, что опасный огонек безумия в глазах доктора погас. Упрямый, сумасшедший человек. Разве можно так любить своих детей? Она говорила себе, что не знает – у нее-то их никогда не было. Но на самом деле она знала, еще как знала, ведь именно этот безумный огонек зажег ее, подтолкнул к мысли о том, что она тоже могла бы быть матерью, и тогда…
Тогда как много любви она отдала бы этому маленькому существу.
Нет, она не уйдет, пока Илий не начнет снова улыбаться.
Улыбаться? Гульшан резко остановилась, нырнула в тенистую беседку, увитую плющом, прижалась спиной к прохладной листве.
«Уж не влюбилась ли ты, дурочка? У доктора есть жена и дети…»
Хорошо, что в саду есть беседки и тень. Хорошо, что в монастыре так немноголюдно.
«Сейчас же соберу вещи и уеду».
Лицо предательски пылало. Щеки, наверное, алели в полумраке, как те розы в саду. Хоть бы не заметили с колокольни. Ни дать ни взять – полудница.
Нет, уезжать нельзя. Не все дети еще найдены. Не все слова еще сказаны. Сбежишь и уж точно поступишь, как глупая девчонка.
Она прошлась ладонью по мягкой листве, будто по шерсти зеленого зверя. В груди натянулась струнка, жалобно зазвенела.
Что, если доктор не вернется? Если его тело лежит между холмами черной мумией? Пустые глазницы таращатся в небо. Челюсть удивленно отвисла.
Девушка обняла себя руками и быстро пошла по тропинке. Она не заметила, как со скамейки поднялась фигура в темном.
– Гульшан!
Голос звучал мягко и ласково.
Девушка обернулась и узнала матушку Серафиму. Та жестом пригласила ее присесть.
– Вы не спите?
– Нет, – ответила монахиня. – Я всегда встаю до рассвета. Это лучшее время для молитвы. А сегодня вот засиделась дольше обычного.
– Я вам помешала?
– Нет-нет.
Мать Серафима вздохнула, и Гульшан поняла, что она тоже чем-то обеспокоена.
– Вам что-нибудь известно о них?
Игуменья медленно покачала головой.
– Только о Софии. Она в тяжелой борьбе. Ей может грозить гибель.
«Откуда вы знаете?» – хотела спросить Гульшан, но не решилась.
Монахиня дотронулась до руки девушки и проговорила:
– Ничего. Она для этого и пошла с доктором. Она справится. Бог ведь не случайно выбрал именно ее.
Матушка весело взглянула на девушку:
– Ну? А ты еще погостишь у нас?
Гульшан осторожно кивнула.
– Девочка тебя полюбила, – продолжила мать Серафима. – Ты когда-нибудь думала о детях?
Гульшан вздрогнула от этого вопроса. Ей захотелось подняться и уйти. Но вместо этого губы ее произнесли:
– Когда-то у меня мог быть ребенок. Но он… Что-то пошло не так…
Матушка кивнула, будто уже ждала этого ответа.
– Иногда дети выбирают нас, когда мы к этому совсем не готовы. Ну, а сейчас ты хочешь стать матерью?
Гульшан поднялась, вспыхнула:
– Хочу я или не хочу – какое это имеет значение?
Предательский пурпур снова пополз к лицу. Глаза зачесались.
– Большое, раз ты плачешь…
– Плачу?
Гульшан тыльной стороной ладони провела по щеке, шмыгнула носом, распрямилась, перекинула через плечо косу.
– Я не могу больше иметь детей. Так мне сказали врачи, – быстро проговорила она и отвернулась.
Игуменья поднялась со скамьи. Гульшан украдкой взглянула на монахиню – та, к ее удивлению, сладко зевнула и молча пошла по тропинке.
– И все? – возмутилась девушка.
Серафима обернулась.
– А?
– Зачем вы меня обо всем этом расспрашивали?
– Как зачем? Ты веришь врачам и всему, что они говорят. Зачем мне колебать твою веру?
– Я не верю… Не всему… Я не знаю… – девушка опустила руки.
– Разве не ты нашла девочку в хижине?
– Я. Но я ей не мать.
– А кто же ты?
– Знакомая. Всего лишь знакомая ее отца.
– Всего лишь знакомая?
– Да.
– Где же ее отец? Жив ли он?
– Я не знаю. Никто не знает. Я жду новостей.
– Разве, пока ты ждешь, у девочки есть другая мать?
– Есть. Но она далеко отсюда.
– Она далеко отсюда, – эхом откликнулась Серафима. – И потому сегодня ее мать – ты.
– И все?
– А чего же ты хотела?
Гулко ударил колокол, приглашая к ранней литургии. Гульшан вздрогнула.
– Справься сначала с малым, – голос игуменьи отвердел. – И тогда тебе доверят большее.
Девушка открыла рот, но так ничего и не сказала.
Мать Серафима развернулась и пошла по тропинке. Под ее подошвами мягко хрустели камешки. Колокол снова загудел в тишине.
Прохладное утро сменилось душным и жарким полднем. Гульшан вернулась в комнату и никого там не обнаружила. В трапезной тоже было пусто. Ей сказали, что Азим и девочка гуляют по монастырю.
Девушка поднималась по спиральной лестнице на стену и хмурилась, вспоминая слова монахини.
«Доверят большее? Что она имела в виду? Как можно помочь Илию, просиживая тут штаны? И причем здесь его дочь?».
Страшная догадка приковала ее к месту.
Что, если он погиб, а с матерью Зарины что-то случилось? В таком случае Гульшан придется взять девочку к себе.
Нет, такой расклад совсем ее не устраивал. Во-первых, ну, не может доктор погибнуть, после всего, что пережил. Во-вторых, она не готова. Придется перекраивать всю свою жизнь. И что делать с ребенком? Брать его с собой на вызовы, как бабушка возила ее с малых лет?
