– Да. – Дональд взглянул на часы. – Как ни грустно, мне пора. Я обещал вернуться из Лондона к ужину. Завтра утром приеду вас проведать. Ты справишься одна? Здесь так уютно, что хочется остаться…
– Не волнуйся, справлюсь, – ответила я, глядя, как ты, Мо, схватился ручонкой за ножку стола и попытался встать.
– Мо скоро начнет говорить, да, малыш? – Дональд наклонился и поцеловал тебя в лоб. – Пожалуй, я пойду. – Он застегнул пальто и поспешил к двери. – Хорошо, что отсюда можно выехать прямо на дорогу и заехать в имение через главные ворота. А Глори может доставить меня к тебе за четверть часа. Я тебе еще надоем.
– Сомневаюсь, – ответила я, целуя его на прощанье. – Спасибо, Дональд. Я впервые за много месяцев почувствовала себя дома.
Он послал мне воздушный поцелуй и вышел.
Уложив тебя спать, я прошлась по коттеджу, восхищаясь тем, с какой любовью и заботой устроено здесь все до последней мелочи. Зажгла огонь в камине и стала рассматривать книги на полках. Дональд привез сюда мои самые любимые книги, которые я могла читать и перечитывать по вечерам, оставаясь одна.
В первые месяцы зимы я была отрезана от мира, и лишь Дональд с Глори кое-как пробирались ко мне через снежную пустыню, доставляя еду, молоко и любовь. Я читала все подряд. Несмотря на уединение, я чувствовала поразительное внутреннее спокойствие. Наверное, ложное чувство безопасности приносил снег, отделивший меня от Астбери-холла с его невидимыми обитателями. Я жила в пустоте, словно во всем мире нет никого, кроме тебя и Дональда.
Вероятно, только такой образ жизни мог вылечить мою израненную душу. Ведь первые десять месяцев после твоего появления на свет оказались настолько тяжелыми, что я порой теряла надежду. Я не видела, не чувствовала, не слышала и даже не верила в то, что вело меня по жизни раньше. Я желала смерти сильнее, чем хотела жить, и впервые поняла, что такое настоящее одиночество. Теперь, даже не видя Дональда несколько дней, я все равно знала, что он меня любит.
Трудно пришлось на Рождество. Дональд был занят приготовлениями к праздникам. Вайолет наприглашала кучу друзей и родственников, и появлялся он у нас редко. Приехал ненадолго лишь в сочельник – с гигантской корзиной, где лежала огромная индейка, рассчитанная на большую семью, и с подарками для нас обоих. Праздничным утром я достала из-под елки свой подарок – нитку кремового жемчуга с любовным посланием в шкатулке. Я надела это украшение рождественским утром тысяча девятьсот двадцатого года и ношу по сей день.
В начале марта, когда стал сходить снег, в моей жизни произошли изменения. Мать Вайолет заболела, и та собралась в Нью-Йорк, к ней.
– А она не просила, чтобы ты тоже поехал? – поинтересовалась я у Дональда.
Мы сидели в гостиной и наблюдали, как ты делаешь первые неуверенные шаги.
– Просила, но я напомнил ей, что должен превратить Астбери в процветающее предприятие, как того требует папаша Драмнер, и никак не могу уехать весной, в самый разгар ягнения. Она согласилась.
Та весна, когда Вайолет отбыла в Америку, оказалась исключительно приятной. Дональд договаривался с Селиной, что якобы останавливается у нее в Лондоне, приезжал к нам, прятал машину за домом, и мы жили втроем, как настоящая семья. Единственное, о чем я жалела, – ты не мог называть Дональда папой, и нам приходилось соблюдать осторожность, чтобы не сказать лишнего при тебе. Однако ты не растерялся и сам придумал, как называть человека, ставшего важной частью твоей жизни.
– Мистер Дон, иди ко мне! – требовал ты, протягивая к нему ручонки.
Дональд катал тебя на лошади по двору, а ты пищал от удовольствия. Он привозил тебе сладости, а мне – отростки цветов, чтобы я посадила у себя в саду.
– Смотри, – сказал он однажды, слезая с Глори и протягивая мне небольшую веточку, покрытую шипами. – Я привез тебе розу. Садовник сказал, что это очень редкий сорт, который называется Полуночная роза.
Дональд улыбнулся и поцеловал меня.
– Давай посадим ее перед домом.
В долгие месяцы разлуки я сомневалась в его любви, а теперь всем сердцем понимала, что он меня любит. Слушая его взволнованные рассуждения о том, что многие люди живут в бедности, и как это несправедливо, что богатство сосредоточено в руках столь немногих, и что он не в силах изменить мир, зато может начать с малого – отремонтировать дома своих работников, я начинала уважать его еще больше.
– Дэвид Ллойд Джордж старается, но политики, которые в основном принадлежат к высшим слоям общества, боятся перемен и не хотят реформ, – вздохнул Дональд, когда мы сидели однажды вечером в саду.
– Мой папа говорил, что один раз толкнуть в море скалу – то же самое, что каждый день бросать в него сотни маленьких камешков. Большие изменения требуют времени, но они неизбежны, – сказала я. – Ты рассуждаешь не так, как все, однако со временем твою точку зрения примут многие другие.
– Мать считала меня странным, потому что в детстве я дружил с сыном конюха. Я требовал, чтобы он ел с нами, и таскал ему еду с кухни – он всегда казался голодным. Я не мог смириться с классовым неравенством.
