Здравствуй, моя дорогая подруга Анни!
Как ты? Где ты? Я рада, что ты хотя бы нашлась. Когда я виделась с Селиной во Франции, она сказала, что всякая связь с тобой утеряна. Почему ты не написала мне?
Пожалуйста, напиши мне как можно скорее.
Что касается меня, то Варун в Европе, а я сижу в зенане с противнющей Женой номер один. Милая, любимая Анни, приезжай, пожалуйста, повидать меня и моего малыша. Его зовут Кунвар. Я рада, что это мальчик, потому что у Жены номер один – две девочки, а это значит, что когда Варун станет махараджей, мой любимый сыночек превратится в кронпринца. Варун обещал приехать и забрать меня с собой в июне, когда малышу можно будет путешествовать. Мы снимем дом на юге Франции. Надеюсь, ты сможешь к нам приехать?
Страшно скучаю по тебе, милая Анни. Целую тысячу раз. Пожалуйста, поскорее напиши мне. Инди.
Честно говоря, я не писала Индире, потому что не знала, что ей сказать. Моя подруга и ее муж вращались в тех же кругах, что семейство Астбери, а умение хранить тайны не относилось к числу ее достоинств.
Написав ей не слишком искреннее письмо, в котором почти ничего не рассказывала о себе и о своем положении, я с ужасом поняла, что не могу быть откровенной даже с лучшей подругой детства. Вся моя жизнь соткана из лжи. Меня пугала неправильность сложившейся ситуации. С какой стороны ни посмотри, обман, способный нанести тяжелый удар близкому нам обоим человеку, лишал нашу любовь ее внутреннего стержня.
Каждый раз, когда кто-то благодарил меня за помощь и распространялся о моей доброте и великодушии, меня пронзало чувство вины. Я не та, за кого себя выдаю – не бедная вдова, которая великодушно помогает людям, отдавая свое время и силы, а бессовестная содержанка, которая родила любовнику незаконного ребенка и продолжает позорную связь под носом у его жены. Той самой женщины, которая считает ее своей подругой…
– Что с тобой, Анни? Тебя что-то гнетет, – спросил у меня Дональд, тайком приехавший к нам, когда Вайолет легла вздремнуть после обеда.
– Да, я ненавижу себя! – разрыдалась я.
– Не расстраивайся, любимая. Как только родится ребенок, Вайолет вернется к прежнему образу жизни. У нее появится куча дел. Она почти наверняка захочет поехать в Нью-Йорк, чтобы показать малыша родственникам, а зимний сезон проведет в Лондоне. Как ни грустно, она скоро забудет, кто ты такая и как тебя зовут.
Эти банальности отскакивали от меня как от стенки горох, не затрагивая мою измученную душу. Ничего не добившись, Дональд собрался уходить, а я так и не смогла объяснить ему, что дело не в практической стороне – даже если Вайолет исчезнет из моего поля зрения, это не затронет внутренних движений моей страдающей души.
В тот вечер, уложив тебя спать, я впервые серьезно задумалась об отъезде из Девона. Я не буду никого обманывать и смогу с чистой совестью смотреть людям в глаза. Ворочаясь без сна в постели, я вдруг вспомнила, что Вайолет умоляла меня присутствовать при родах. Селина рассказала ей, что я в свое время приняла у нее роды в отсутствие врача. Самое меньшее, что я могу сделать, – выполнить ее просьбу. А потом, когда ребенок родится, приму окончательное решение, как жить дальше.
Самое страшное – пение, предупреждающее меня об опасности, становилось с каждым днем громче. Я старалась его не замечать, надеясь, что оно всего лишь отражает мое внутреннее состояние.
Последние недели беременности Вайолет стояла страшная июльская жара, и она просила меня приезжать к ней почти каждый день. Мы сидели в прохладной оранжерее, где она распорядилась установить потолочные вентиляторы.
– О господи, – сказала Вайолет, посмотрев на свой живот. – Я уже размером с дом. Даже спать не могу, особенно в эту жарищу.
– Осталось недолго.
– Ты думаешь? Мне кажется, я навсегда останусь беременной. Поможешь мне потом похудеть? Сомневаюсь, что влезу хоть в одно платье.
– Знаешь, что лучше всего приведет тебя в форму и принесет пользу ребенку? Надо кормить его самой.
– Нет! – с отвращением произнесла Вайолет. – Так делают только в диких африканских племенах.
– Я кормила Мо сама, – как ни в чем не бывало призналась я.
