Вернувшись к статье о благотворительном вечере, Морриган внимательно изучила спектрографию, которая запечатлела все семейство Фитцджеральд. Седовласая Агнес с идеально прямой осанкой и суровым взглядом, несколько надменная Линн, спокойная Оливия и, судя по всему, Сирша – единственная на снимке, кто улыбался. Она вообще… отличалась. У нее единственной из всего семейства были яркие голубые глаза, милые щечки вместо выпирающих скул и женственные формы. Что Оливия, что Линн, что сама Агнес были очень худыми, словно высохшими. Ничего удивительного: веретничество – особая ветвь магии, за принадлежность к которой приходилось расплачиваться.
Ведьминское чутье подсказывало: неспроста Сирша так сильно не похожа на сестер и мать.
– Сирша, в отличие от Линн и Оливии, не пошла по стопам Агнес. Она не веретница.
– С чего ты взяла? – удивился Дэмьен.
– Посмотри, у всех остальных черные глаза, которые выдают сидящего внутри их тел демона. У Агнес они вообще как сама бездна. Жутко смотреть. Того и гляди, затянет.
Берсерк не упустил случая ее поддеть:
– В тебе, выходит, тоже сидит демон?
Морриган закатила глаза. Ну вот пожалуйста.
– Это один из признаков, но не единственный. Второй – неестественная худоба. Сирша – нормальная стройная девушка со здоровым румянцем. Верный знак, что в ней не сидит потусторонняя темная сущность, которая выпивает ее силы. Да, веретницы могущественны, но им приходится делиться жизненной энергией с созданием мира теней, и этот симбиоз продолжается на протяжении всей жизни. Вот отчего Агнес выглядит такой изможденной и постаревшей раньше времени. И это несмотря на то, что она ведьма.
– А Оливия и Линн выглядят лучше просто потому, что не так долго взаимодействуют с сущностью, – понял Дэмьен.
– Да, но Сирша на фоне сестер выглядит просто цветущей. Она не веретница, в этом я полностью уверена.
– Значит, одна из дочерей королевы Пропасти пошла против воли матери, – после паузы проговорил Дэмьен. – Представляю себе ее гнев.
Морриган задумчиво кивнула. Для ведьмы невероятно унизительно, если ее сын или, тем более, дочь выбирали собственную дорогу – другую ветвь магии. Если же дочь ведьмы и вовсе отказывалась от колдовского дара, своеволие могло закончиться для нее изгнанием из семьи. При лучшем раскладе – презрением матери и навсегда испорченными отношениями.
– Могу себе представить, какая атмосфера царила в их семье до того, как Сирша стала обезличенной. Такие, как Агнес Фитцджеральд, не поощряют своеволие и отречение от родового дара. И если Сирша в свое время действительно отказалась от веретничества, отношение сестер и матери к ней должно быть холоднее льда.
– Вряд ли это самая большая ее проблема, – заметил Дэмьен. – Сейчас, когда от нее отвернулся весь мир.
Морриган хмуро покивала.
– Где вообще держат обезличенных? Какая-то тюрьма или что-то вроде?
– Не совсем. Они могут свободно передвигаться по Пропасти, но с ними нельзя разговаривать, нельзя впускать их в свой дом, нельзя помогать им едой или деньгами. Увидят – накажут по всей строгости закона. Что значит, наденут маску, пусть и не на такой долгий срок. Существуют специальные монастыри, где обезличенных бесплатно кормят и дают им крышу над головой. Именно там, в основном, они и обитают. Впрочем, обезличенные сами сторонятся людей – за каждое нарушение срок ношения маски увеличивается. А этого, поверь мне, не хочет ни один осужденный.
Что-то в голосе Дэмьена заставило Морриган вскинуть голову и всмотреться в дымчатые глаза.
– Ты был обезличенным?
– А ты проницательна. – Никакой горечи, только насмешливо приподнятый уголок губ. – Недолго. Но быть вычеркнутым из жизни, забытым всеми, быть никем – самое худшее из всех возможных наказаний.
Морриган не знала, что сказать, боялась, что избитое «мне жаль» прозвучит фальшиво. Поэтому предпочла вернуться к делу.
– Как вообще жители Пропасти узнают о тех, о ком теперь нельзя говорить?
– По так называемым столбам позора. Предполагается, что только там, на камне, остаются имена обезличенных после того, как немертвая стража наденет на них маску.
– Подожди. Ты же не хочешь сказать, что эти мертвые куклы расследуют дела тех, кого потом назовут обезличенными?
Дэмьен хохотнул.
– Нет. Конечно, нет. Немертвые стражи вообще не думают. Они действуют механически, следуя заложенной Агнес Фитцджеральд программе. Да и в Пропасти нет ничего похожего на Департамент или Трибунал. Правосудие здесь обычно вершат сами жертвы преступления. Но есть и такие отступники, которые уверены, что все должно быть по закону. И такой закон существует. Если пострадавший своими силами поймает преступника, приведет его к судье и сможет доказать факт преступления – на преступника наденут маску. Но судья Пропасти (в отличие от стражи, вполне себе живой человек) лишь выносит приговор. Расследование ведет само заинтересованное лицо – пострадавший или его близкое окружение.
