***
Сестра с утра побрила его. Видя старание девушки, Генрих забрал эту функцию на себя, но частенько забывал её исполнять.
– Эх, и до чего же беспомощным я стал, – жаловался Рафаэль. – Совсем недавно в одиночку победил четырёхметрового зверя, а сейчас не могу и побриться сам, да что там побриться, я даже помыться сам не могу!
–Рафи, всё будет хорошо, это всего лишь лёгкий недуг, который вот-вот пройдёт, – успокаивала его сестра.
– А если не пройдёт? – никак не успокоится он. – Если я до конца жизни останусь калекой? Нет, нет-нет-нет, всё-таки эта тварь добилась ничьи, хоть и не умер я, но мёртв!
– Что ты такое говоришь? – ахнула Молли, – прекращай немедленно! Разве в детстве мог ты сам умываться? Или ходить сам, мог? Разве не был ты беспомощным человечишкой, за которым следила мать, я и прислуга?
– И что с того?
–Разве заболевший сильным недугом человек не беспомощен как ребёнок? Разве не нужно за ним следить? Разве он, как и дитя малое, по прошествии времени не становится сильнее прежнего, не встаёт на ноги полным ростом и не становится здоровее?
Слова Молли заставили Рафаэля задуматься. Он окинул взглядом улицу, что цвела за окном.
– Я хочу погулять.
– Рафи, сейчас я не могу с тобой погулять, посиди у окна, хорошо?
– Куда-то идёшь?
– Я буду с Генрихом, нужно купить продуктов, и он любезно согласился составить мне компанию, – Молли покраснела. То ли от стыда перед братом, неспособности выполнить просьбу больного человека, то ли ещё от чего.
– Хорошо, развлекайтесь, – Рафаэль улыбнулся, – я посижу у окна.
– Спасибо, прости.
Рафаэль дождался, когда сестра уйдет, он проводил машину Генриха взглядом, и как только она скрылась из виду, окликнул прислугу.
– Да, Рафаэль Арцрунович?
– Принесите кресло, я хочу на свежий воздух.
***
Серым полотном были сшиты тучи и небеса, собирался дождь. Рафаэль не слушал прислугу, он хотел гулять и ввиду болезни своей сам идти не мог. Служанка катила кресло и читала Теннисона.
«Огнем пророческого духа
Там дивный лик её блистал;
Но мощный глас её до слуха
Порою к людям долетал».
– Остановись.
– Вам не нравится этот стих?
– У меня немеют руки, – прошептал Рафаэль.
– Что у вас?
– Руки, они немеют!
Кровать застелена, как и в былые времена. Несколько тёплых одеял накинуты поверх Рафаэля. До него здесь даже побывала грелка. Камин растоплен на полный жар и все, кто заходил, обливались потом.
Так почему же ему было холодно? Почему ничего не грело? Лицо его потеряло прежний блеск, краски куда-то улетучились, кожа с каждым днём становилась бледнее.
Генрих и Молли не возвращались уже как четыре часа, может больше. Мать Рафаэля постоянно лежала в своей комнате вот уже несколько дней, её здоровье, и так хромавшее, стало совсем никаким после настигшей драгоценного сына беды.
Старый семейный доктор, которого хоть и звали Роберт, но самые близкие обращались либо док, либо Роб, вошёл в комнату и тут же побагровел.
– Ну и духота, топите как в феврале!
– Я не могу согреться.
Доктор понимающе взглянул на Рафаэля. Он поставил свой чемоданчик рядом с кроватью и тут же принялся снимать пиджак и жилетку, освобождать горло от пут галстука.
Видя тяжёлое состояние Рафаэля, доктор тут же спросил, кто сможет рассказать о проблемах, чтобы не утруждать лишний раз больного. Вперёд вышла служанка и Рафаэль кивнул.
– Хорошо, если Раф захочет что-то добавить, просто постучите по моей ладони, ладно?
Рассказ был коротким. Рафаэль не может согреться, ничего не ест, мало разговаривает, движения у него скованные, а кожа болезненно бледная. Историю про охоту доктор знал.
– Есть что добавить? – обратился он к больному.
– Осмотрите потом мою маму?
Роберт улыбнулся и кивнул.
– Скажу честно, случай ваш мне до боли знаком, что не делает его менее интересным. Вы не чувствуете, что ваши кости ломит?
– Не чувствую костей.
– Ясно, а запахи?
–В этом и проблема, есть ничего не могу, но вот почувствовать запах шарлотки за километр… всё обострилось, не только запахи, но и слух, зрение.
– Какие ещё изменения?
– Доктор, может моя крыша и едет, но, кажется, я впадаю в чувство транса.
– Поподробнее.
– Бывает, сижу вот так, и всё вокруг замедляется, вижу, как муха мимо летит, крыльями так плавно машет, настолько медленно, что поймать её не составит никакого труда. А бывает, человек, та же сестра моя – Молли, пройдёт мимо, да так быстро, что словить не могу момент, когда она бездвижна, только размытый след за ней остается, и будто её десяток становится. А бывает и вовсе всё происходит, а меня и рядом быть не должно, все как будто сквозь меня идут, странное чувство такое бывает! И согреться я не могу тоже, горячий чай обжигает, но не чувствую я ни боли, ни тепла ожога, одеяла, хоть сто, не греют, не потею даже от них, но холодный пот идёт просто так по утрам. Кажется, я начинаю покашливать, организм мой совсем пищу отвергает. Скажите, я умираю?
– Все мы умираем, жизнь для этого и создана, чтобы в конце умереть. Но вам стоит обождать лезть в гроб.
– Но что тогда со мной происходит?
– Убати, не иначе! – воскликнул доктор.
– Что, простите?
