Некоторые вытаскивали жителей из домов, пока другие громили все внутри: расшибали сундуки, вспарывали перины, опрокидывали мебель. Как бы в поисках припрятанных сокровищ, а на деле просто ради радости все крушить. Жертвы давали отпор не более, чем овцы, которых тащат под нож мясника. Прежде Рэйта все удивляло: почему они не примут бой? Их безропотность выглядела странной до отвращения. Но теперь он их хорошо понимал. В нем самом теперь не осталось ничего, способного биться.
Люди – не просто трусы или герои. Они – те и те, а также ни те ни другие, смотря какой выпадет расклад. Смотря кто сегодня за них, смотря кто – против. Смотря как сложилась их жизнь.
И какова им обещана смерть.
Горожан поставили на колени вдоль улицы в ряд. Кого-то толкнули силой. Кого-то швырнули. Большинство же сами пристраивались в конце шеренги и кротко опускались на мостовую. Пинок или затрещина, когда надо было кого-нибудь подогнать, но в целом обходились без насилия. В конце концов, избитый раб ведь дешевле здорового, а если он и так ничего не стоит, зачем вообще тратить на него силы?
Рэйт закрыл глаза. Боги, он измотан вконец. Так изможден, что на ногах держится с трудом. Он представил лицо брата, потом лицо Скары, но не мог толком разглядеть ни одно. Единственное лицо, которое стояло сейчас перед ним, было лицом той женщины, что рвалась в горящую усадьбу и выкрикивала имена детей сорванным, обезумевшим голосом. Под веками защипало от слез, и глаза сами собой распахнулись.
Ванстерец с кольцом из серебра в носу волок за подмышку женщину, похохатывая. Однако смех получался вымученным, неровным – будто он сам себя убеждал, что в этом есть нечто забавное.
По виду, Колючке Бату не до смеха. С обритой стороны перекатывались желваки, шрамы багровели на бледных щеках. На руке, что сжимала топор, проступили жилы – решимо, безжалостно.
– Да здесь одни те, кого на продажу везти дороже встанет, – проговорил воин, здоровый гетландец с кособокой челюстью, толкая на колени старика в конце ряда.
– Ну и что с ними делать? – добавил другой.
Колючка равнодушно бросила:
– Пожалуй, убьем их.
Одна из женщин сквозь всхлипы начала бормотать молитву, и кто-то заткнул ее оплеухой.
Сейчас, на его глазах, воплощалась мечта. Ограбить до нитки громадный город. Рыскать, как вожак диких псов, по улицам богачей, где в мирное время отыскал бы только издевки. Властвовать безраздельно – ведь у тебя есть меч, и в тебе хватит дряни, чтобы запросто пустить его в ход.
Глаза Рэйта наполнились влагой. То ли от дыма. То ли он плачет. Он думал о той, сожженной усадьбе, и его сплющивало, заваливало, как брата, с трудом удавалось вдохнуть. Похоже, все достойное спасения в нем погибло вместе с Рэкки или осталось далеко позади вместе со Скарой.
Он нащупал ремешок шлема и стянул его, а потом отбросил. Смотрел, как, пустотело цокнув, шлем перекатывается на бок. Прокорябал ногтями примятые им волосы, ничего при этом не чувствуя.
Рэйт опять покосился на горожан, стоящих посреди улицы на коленях. Заметил, как один мальчишка стиснул кулак, зачерпнув горсть уличной грязи из сточной канавы. Заметил, как на носу одной женщины болталась слеза. Услышал, как горло старика с краю с каждым выдохом душит страх.
Заскрипели сапоги Колючки – она направилась как раз к этому старику.
Она не спешила. Может, набиралась храбрости. Может, продлевала удовольствие. Позволила топорищу скользнуть в кулаке, прежде чем ухватиться за отшлифованную ладонью рукоять.
Старик вздрогнул, когда шаги замерли у него за спиной. Она подвигала подошвами, упираясь потверже, точно дровосек перед колодой для колки.
Встряхнула плечами, прочистила горло. Повернула голову и сплюнула.
Подняла топор.
И Рэйт, наконец, выпустил из легких дыхание, содрогаясь от сиплого вздоха. И шагнул вперед, между стариком и Колючкой. И встал, глядя ей в лицо.
И не произнес ни слова. Даже не знал, сумеет ли выдавить хоть одно – так расцарапано было горло, так тяжело ухало сердце. Просто стоял, и все.
Тишина.
Воин со скошенной челюстью потянулся к нему:
– Сдвинь свою задницу, дурило, пока я…
Не отрывая взгляда от Рэйта, Колючка пошевелила длинным пальцем:
– Шшш.
Больше ничего, но здоровяк застыл, как неживой. А она пристально разглядывала Рэйта. Глаза провалились в тень, в их уголках отражался багряный, злобный пульс эльфьего браслета.
– С дороги, – велела она.
– Не могу. – Рэйт стряс с руки щит, и уронил его наземь. Поверх, со стуком, бросил секиру. – Это не возмездие. А обыкновенное убийство.
Рубцеватая щека Колючки судорожно натянулась, в голосе прорезалось бешенство:
– Паренек, я два раза не прошу.
Рэйт развел руки в стороны, ладонями к ней. По щекам побежали слезы. Какая разница.
– Если ты собралась убивать – начни с меня. Я заслужил смерть всяко больше их.
Он закрыл глаза и стал ждать. Он все-таки не полный дурак и не рассчитывал, будто это искупит хоть сотую часть его «подвигов». Просто больше не мог стоять в стороне и смотреть.
Хруст, и на лице вспыхнула белая, горячая боль.
Он обо что-то споткнулся и треснулся головой о камень.
Мир опрокинулся. Во рту солоно.
