Дед перекрестился, понюхал ржаную корочку и влил в себя полстакана. Белесые, выпитые жизнью глаза его расширились, он затряс головой, выдохнул обрадованно:
— Прошла, кажись!
Маша хлопотала, радовалась: «Все будет так, как и думала. Хорошо за столом в своей маленькой семье! Больше ничего и не надо, было бы всегда так».
Вышла в хлев посмотреть телку.
Лешка еще плеснул в стакан Степану.
— Давай, помирать один раз.
— Так-то так, — согласился дед, отодвигая, однако, стакан на середину стола. — Опорожняй, не могу, сынок. Стар я.
Немного охмелев, Лешка долго ловил вилкой скользкий, — катающийся по тарелке соленый грибок, наконец, наколол, бросил в рот. Дед Степан, посмотрев на него, увидел озабоченные, сумрачные глаза. «Тяжеловат малец!»
— Про что задумался? — спросил Степан, пытаясь вывести его на откровенный разговор.
— Много, дед, разного лезет в башку.
— А все ж?
— Живем вроде бы не очень.
— Молодые, сынок, и коли умелые руки есть…
Лешка, шумно вздохнув, тихо заговорил:
— Молодость не вечная. Годы улетят, а другие мне в правлении колхоза не выпишут. Если хочешь знать, как жить желаю, я тебе, дед, скажу: надо все брать по силам. Если я знаю, что можно лучше, чем есть, и что есть гаврики, которые серей меня, а пользуются всем, чего захотят, даже разъезжают в собственном автомобиле, то почему бы и мне такого не добиться? Я же, Степан Михеевич, не рыжий и не козел отпущения, чтобы жизнь делала на моей шее свои больные зарубки и мяла бока, а я во поте лица насаживал бы на трудовых руках мозоли. Совесть — она тоже, с какой фигуры на нее глядеть, ее можно судить по-всякому…
Старик понял, что Лешка мечется, как захлопнутая бреднем щука, и вряд ли обойдется все хорошо. «Уйдет, бросит Маню, ему не эта нужна жизнь», — заключил он, прислушиваясь к Лешкиному неровному голосу и боясь возражать ему: осознавал, что он, старый и совсем сивый, как слегший в берлоге медведь, плохо понимает жизнь молодых.
Пришла с улицы Маша с миской свежих, помытых огурцов: от них пахнуло скоротечным грозовым ливнем, огородом, духом земли.
Будто бы невзначай спросила:
— А где ты, Леша, ночевал в четверг?
Это-то и подтолкнуло… Он положил вилку, слегка вздрогнул. Вилка сильно звякнула.
В лицо смотреть ей боялся.
— Я же, кажется, говорил: к Жорке Хвылеву в Проскурино ездил.
— Ты, Леша, про Жорку не говорил. Ты что-то путаешь. Не хитри.
— Путаю?
— Да. И не кричи. Мне это вредно.
«Ребенок будет… Значит, сидеть здесь жизнь? Пропади пропадом!»
Молча вылез из-за стола, раздраженно взглянул на Машу. Деда Степана затрясло, но смолчал, дернул суетливой рукой бороду — им жить, им же мириться.
…Сперва она не придавала значения слухам, потом поняла: не зря люди говорят, что видели его не раз в Максимовке, а что был ласков с ней — просто заметал следы. Надо бы высказать правду ему в лицо. Но она почувствовала, что Лешка мечется из-за кривой хаты, из-за проклятой бедности.
Однажды, когда они с Верой подвозили корм на скотный, Маша, воткнув вилы, попросила:
— Разгрузи одна, я схожу к Зотову.
— А на кой ляд?
— Нужно.
На пустыре около почты, привязанная к пыльному забору, стояла подседланная гнедая взмокшая кобыла председателя, с тоской в глазах жевала постное жесткое сено. Изнутри слышался раскатистый усталый бас Зотова — распекал кого-то. Она подождала на улице. Вскоре показался Зотов и, покряхтывая, пошел к коню. Он был чем-то расстроен, сердито бормотал про себя и шаркал подошвами.
— Дядя Тимофей! — окликнула его Маша.
— Чего? — спросил Зотов, посмотрев на нее.
— Нам бы ссуду на новую хату охлопотать.
Зотов словно не видел ее, смотрел сквозь, что-то решая трудное.
— А? — Он уставился на нее немигающими глазами.
— У нас личная жизнь рушится. Нам ссуду надо. На свадьбе обещали насчет хаты.
— Вряд ли дадут: долги. Я вот в райкоме был, выговор влепили, хотя и отбрехивался… А хату построим, хоть липово Лешка работает. Как ферму закончим.
Зотов по-стариковски, в несколько приемов, вскарабкался на кобылу, посидел согнутый.
— А коли Пронин твой так ставит вопрос — и в новом доме тебе не будет счастья. — Он разобрал поводья и, опустив голову, тихо направил коня по оголявшейся от осеннего листопада улице, оглянулся, пообещал: — Ждите.
