– Это Данатис рисовал. Муж мой, – пояснила бабка. – Вот ловкие у него были руки. Такую красоту во мне видел, какой я сама в себе отродясь не знала.
Она посмотрела на портреты. Прозрачные от старости глаза подернулись дымкой тоски. Но бабка быстро встряхнулась и на лице снова заиграла радушная улыбка.
Большой прямоугольный стол в центре был покрыт скатертью и вязаными салфеточками. Бабуля расстаралась красиво оформить его, когда мы вошли в домик. Две лавки с плотными подстилками, чтоб теплее было сидеть. На одну из них мы с Нирсом все еще неуверенно присели. В дальнем углу за шторкой стояла большая кровать, накрытая покрывалом, очень похожим на то, которым мы укрывались, сидя на крыльце. В другом углу стоял огромный резной сундук для вещей. Большая явно давно не крашеная печь мерно гудела пламенем в своем горниле и была, однако, чисто выскоблена. В подпечнике ждали своей очереди белые поленья. На перекрыше была оборудована лежанка.
Бабка скинула мохнатую овечью шубу и оправила на тощей груди блузу с красивым старинным вышитым воротом. На шее старушки висел маленький керамический бутылек с каким-то символом, похожим на слезу.
– Зимой я сплю на печи. Холодно, – рассказывала бабулька, показывая на красиво застеленные лежанку и кровать. Последняя так вообще напоминала ярко украшенный тортик. – А летом, вот, на кровати.
– Чего же на Равнину не уйдете отсюда? – спросила я, отпивая глоток ароматного чая.
– Эх, дочка. Вот если бы было к кому пойти… – старушка печально вздохнула. – А так… Кому я там нужна? Где жить буду? Здесь хоть и одиноко бывает, зато привычно.
– А картошку как покупаете? Или здесь выращиваете? – ступил в разговор Нирс.
– Так огород есть, – улыбнулась бабка. – Правда, снегом прикрыло его уже. Картошку сажаю, копаю. Ой, как же хорошо, что вы пришли! Если б мимо прошли, уже б мышам попались. А так, вам – кров, мне – беседа.
– Это точно, – переглянулись мы с Нирсом. Старушка выглядела вполне мирно, но беспокойство в душе все равно зудело. Что-то здесь было не так. Не обычно. Я рассматривала скромное убранство комнаты и не находила ничего странного. Тем не менее, мы с Нирсом оба не могли расслабиться.
– Это, наверное, очень скучно – сидеть тут одной безвылазно, – мне даже странно было представить такое. Полная отшельница-бабка. Одна в лесу, против зверей, против хищников. И ничего. Живет. Стайры, конечно, тоже жили довольно скромно и сдержано, но сидеть одной в домике всю зиму казалось вообще чем-то из ряда вон выходящим.
– А когда совсем станет грустно, я делаю куколок.
– Куколок? – насторожилась я.
– Куколок, куколок, – подтвердила бабка, открыто кивнув и поманив меня пальцем. – Идемте, я покажу.
Мы переместились по просьбе бабки, в угол к сундуку с ее сокровищами. Старушка любовно огладила пальцами деревянный узор на крышке и откинула ее, являя миру свое содержимое.
– Вот это – Саруни, – сказала бабка, вынимая из сундука первую куколку со светлыми волосами в каком-то белом платьице. Ее тряпичное лицо улыбалось мягко и совсем по-кукольному. – Она одна из моих любимых. Полтора месяца ее делала. Сначала голову шила и расписывала. Потом все остальное тело…
Бабулька хвалилась своей коллекцией. Одну за другой она выуживала своих кукол из сундука. Мягкие ручки и ножки. Расписные личики, нежные улыбки. Куколки были очень красивы. Небольшие. В полторы ладони ростиком. Каждая одета в свой неповторимый костюмчик или платьице.
– А вот эту кофточку я из камзола старшего сына делала. Ему тогда лет пять было, – рассказывала старушка. – А вот это платьице из своего собственного старого делала.
Женщина рассаживала кукол по краям сундука, прислоняла мягкими спинками к стенам, рассказывала, как мастерила их. На меня смотрели десятки пар кукольных глаз. Карие, голубые, серые, зеленые. Такое многообразие взглядов.
Я встала, потому что стопы затекли от долгого сидения на корточках, чтоб налить себе еще чая, когда вдруг краем глаза заметила одну странность. Возможно, я бы подумала, что мне показалось, но Нирс тоже смотрел во все глаза, напрягшийся в мгновение до состояния камня. Куклы проследили за мной взглядами.
Стараясь унять бешено колотящееся сердце, я подхватила со стола свою кружку с недопитым чаем и вернулась к сундуку.
Точно. Куклы смотрела на меня искоса. Почти неспособная говорить от страха, я присела рядом с Нирсом. Он взял меня за руку и быстро сунул что-то в мою ладонь. Тот самый крохотный кубик из зеркала.
– Все они – мои любимые. Они никому не нужны больше, корме меня. И они приносят мне радость. Я очень их люблю, – говорила бабуля, поглаживая тряпичные личики и шерстяные волосики куколок. – У каждой из них есть своя душа. Но все они – одиноки.