Ни уговоры, ни шантаж, ни лесть не помогают мне выудить из него больше информации. И все-таки последнее слово за мной: я хватаю последнюю печенюшку и выскакиваю из-за стола, а он выкрикивает мне вслед такую витиеватую череду йоркширских оскорблений, что я чуть не поперхнулась от хохота.
На следующий день мама впервые приглашает меня к себе домой. От волнения и напряжения сжимаю кулаки. А когда она открывает дверь, понимаю, что не готова. На этот раз она зашла слишком далеко.
– Стой, стой, стой, стой! – тараторит мама, хватая меня за руку. – Заходи, Лина.
– Не хочу.
Рассматриваю гостиную через открытую дверь. Комната точно такая же, как была, когда умерла Карла, – не хватает только кровати. На месте даже стул, на котором я сидела, держа сестру за руку. И я почти вижу кровать – ее призрак, – невидимые одеяла и невидимые простыни…
– Я наткнулась на один подкаст, – говорит мама. – И ведущая – она профессор, – говорит, что просмотр фотографий – прекрасный способ прожить воспоминания. Хочу попробовать вместе с тобой. – Она берет меня за руку и тянет через порог. – Входи. Смелее.
– Мне и на эту фотографию тяжело смотреть, – я киваю на столик у лестницы, – а ты решила достать семейный альбом.
– Мы не будем торопиться. Маленькими шажками. – Она подходит к столику и берет в руки фотографию Карлы в день выпускного. Рассматривает ее так пристально, будто видит впервые. – Может, нам ее выбросить?
– Что? Нет! – протестую я и пытаюсь отобрать у нее рамку.
Но мама не отпускает.
– Карла бы от нее в бешенство пришла! Эта фотография стоит тут так долго, что я перестала ее замечать. И знаешь, я не уверена, что она мне нравится. А тебе?
Подумав, я отпускаю рамку.
– Нет. Я ее терпеть не могу.
Мама берет меня за руку и решительно тащит в гостиную. В животе затягивается тугой узел.
– Выкинем ее. Ужасное фото. Карла здесь даже на себя не похожа, – говорит мама и швыряет рамку в корзину для бумаг. – Ну вот, другое дело. Ох, такое необычное чувство. – Она прижимает руку к животу – похоже, эмоции у нас с ней живут в одном и том же месте. – Я сейчас очень плохо поступила, да?
– Нет. Фотка и впрямь ужасная. Но это было… импульсивно! И хорошо. И в твоем стиле.
– В моем стиле?
– Ага. Помнишь, тебя как-то взбесили зеленые обои, и, вернувшись из школы, мы обнаружили, что ты их все содрала.
Мама смеется.
– Ну хорошо. Так, на случай, если ты не заметила, ты в гостиной. – Она крепче сжимает мою руку. – Нет-нет, не убегай. Присядем лучше на диван.
На самом деле все не так плохо, как я думала. Мне даже не хочется вскочить и убежать. Хотя комната запечатлелась в моей памяти навсегда, вплоть до подтека на стене у книжного шкафа и темного пятна на журнальном столике – бабушка задремала и не заметила, как догорела свечка.
– Тебе все нравится в таком виде? – интересуюсь я, усаживаясь. – Я про дом. Ты ничего здесь не изменила с тех пор…
Мама прикусывает губу и осматривается.
– Пожалуй, и впрямь стоит освежить интерьер. – На этих словах мама берет альбом. – Просмотр фотографий способствует переносу воспоминаний в другой отдел мозга, – говорит она неопределенно. – Что-то в таком роде.
Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Понятия не имею, где она понабралась этой псевдонаучной чуши, но очень сомневаюсь, что существуют клинические испытания, доказывающие эффективность такой техники.
Но мама думает, что это поможет. И, возможно, этого достаточно.
– Париж, – указываю я на верхнюю фотографию. Сердце сжимается при виде сияющей Карлы, но я стараюсь устроиться на диване поудобнее, и становится чуть легче. Тут как на морозе: надо расслабиться и перестать дрожать. – Помнишь, Карла уговорила парня поцеловать ее на вершине Эйфелевой башни?
– Уговоры там и не понадобились.
– А еще она никак не соглашалась, что ужасно говорит по-французски.
– Ты ее всю неделю донимала с произношением. Она уже на стену лезла.
Одно изображение сменяется другим. Я плачу и шмыгаю носом. И мама тоже плачет. Но это не те захлебывающиеся рыдания, как сразу после смерти Карлы, когда она перестала меня замечать и мне пришлось справляться самой. Сейчас это просто слезы на щеках, которые можно смахнуть одним движением руки. Какой все-таки путь она проделала.
Мы прерываемся на чай, а затем досматриваем альбом. Я не уверена, что воспоминания переместились в другие отделы мозга, но, встав включить свет, я прошла прямо через то место, где раньше стояла кровать, как будто это обычный ковер.
Осознав это, я чувствую себя виноватой – словно обесценила произошедшее в этой комнате, когда не обошла невидимую кровать. Но потом я вспоминаю Карлу с фотографий – улыбки, блестящие глаза, блики вспышки на пирсинге, – она сказала бы мне, что я веду себя чертовски нелепо.
И я возвращаюсь на середину комнаты. Стою неподвижно и позволяю себе скучать по сестре. Отпускаю глубоко спрятанные чувства.
