— Что «и»? Мы просто в пиццерии, всё достаточно невинно, — развожу руками. Нам подают кофе.
Аделина поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. Сощуривается. Ух ты. Внимательно ее слушаю. Давай, выдай мне.
— Давай представим, что мы женаты, — начинает она.
О-о-о, блядь! Плохой пример. Мне нельзя это представлять.
— Давай представим, — провокационно ухмыляюсь.
— Так вот, я, как твоя жена, иду с твоим сыном вечером в кафе с мужчиной. Всё нормально? Ты будешь рад, что я хорошо провожу время, пока ты в командировке? — язвительно спрашивает она.
Задумываюсь. Да я порву любого, кто посмеет покуситься на мое. Но…
— А я создам такую среду в своей семье, что моя жена и ребенок просто не захотят ни с кем идти, кроме меня, — парирую.
— Такой самоуверенный? — усмехается.
— Нет, я просто четко понимаю, чего хочу, — отвечаю, отпивая кофе и внимательно наблюдая за её реакцией. — Когда людям хорошо вместе, они не ищут замену.
Аделина замолкает, крутя чашку в руках. Её пальчики нервно скользят по ободку.
— Не всегда всё так просто, — наконец тихо произносит она.
— Почему же? — наклоняюсь чуть ближе. — Объясни мне. Я правда хочу понять, — втягиваю ее запах, пытаясь запомнить, чтобы рефлексировать на этом всю ночь, до нашей следующей встречи.
Она бросает взгляд на игровую площадку, где Дюха с восторгом карабкается по лесенке под присмотром аниматора.
— Эта пиццерия… Мы никогда сюда не ходим. Андрею здесь нравится, но его отец считает такие места бессмысленной тратой денег. Дома всегда здоровая пища, никаких сладостей и фастфуда. Режим, правила, контроль.
— И ты с этим согласна?
Аделина пожимает плечами.
— Это правильно.
— Правила иногда надо нарушать. Если всё себе запрещать, в итоге, когда дорвался до запретного, теряешь контроль. Это маленькие радости. Всё хорошо в меру. Один поход в пиццерию раз в месяц не испортит здоровые привычки.
Вижу, как мои слова попадают в цель. Её глаза блестят то ли от возмущения, то ли от непролитых слёз. Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент подбегает Андрей, запыхавшийся, и тянет руки к поданным нам сырным палочкам.
Аделину немного отпускает. Мы едим пиццу, шутим. Дюха болтает с набитым ртом. Аделина вытирает сыну рот салфетками и тоже смеется. И тут меня накрывает вот этой гребаной несправедливостью. Почему, мать вашу, это всё не мое, а чужое? Того, кто явно это не ценит. Аделина нечаянно капает кетчуп на блузку и, извиняясь, просит меня присмотреть за сыном, убегает в сторону уборных.
— А папа с мамой поругались, — шепотом выдает мне пацан, как родному.
— Да?
Мне стоит заткнуться и не пользоваться ребенком. Но я та еще сволочь.
— Сильно поругались?
— Папа кричал, мама плакала… А потом он уехал, — выдыхает пацан.
Стискиваю челюсти. И ты мне, красивая моя девочка, будешь потом рассказывать о том, как это выглядит со стороны? И твоя ссадина на виске и щеке — явно не «внезапно» упавшая вешалка. Я же порву этого мудака!
Меня так накрывает откровение ребенка, что я еле удерживаюсь от обещания Андрею, что такого больше никогда не повторится. Он словно пожаловался мне, ища защиты.
Сука! Ну вот теперь я точно ее заберу у этого мудака. По-любому. Мне нужен был такой удар под дых.
Аделина возвращается, не подозревая, какой переворот здесь произошел.
— Ну нам, наверное, пора, — начинает собираться домой.
— Мам, а можно еще пять минуточек поиграть? — Дюха смотрит в сторону игровой. — Только пять минуточек, — строит ей глазки.
— Ладно, пять минут, — приглаживает сыну челку, садясь на место.
— Ты любишь мужа? — перехожу в наступление.
Аделина отшатывается от меня, распахивая свои красивые восточные глаза. Не ожидала. Да, моя хорошая, я буду давить.
— К чему этот вопрос? — теряется. И я сам кусаю губы, чтобы сдержать победную улыбку. Когда любят, сразу говорят «да». Не сомневаясь. Об этом кричат.
— Просто ответь. Да или нет?
Аделина обводит взглядом пиццерию, словно проверяя, не слышит ли кто-то наш разговор.
— Это сложный вопрос, — наконец тихо отвечает она.
— Это самый простой вопрос, — качаю головой. — Ты либо любишь, либо нет, — нагло вздергиваю бровь.
Ее пальчики нервно теребят салфетку. Пользуюсь моментом и всё-таки накрываю ее ладонь своей. Она мягко хочет вырваться, но я не отпускаю.
— Мы давно вместе… У нас ребёнок…
— Это не ответ.
— Ты ничего не знаешь о моей жизни. Я не понимаю, к чему такие вопросы.
Всё она понимает, по глазам вижу.
— Зато я вижу синяк на твоем виске, который ты пытаешься скрыть волосами, — говорю немного охрипшим голосом, пытаясь не пугать ее своими эмоциями. — И я вижу, как твой сын радуется пицце, как чему-то необычному.
Аделина сглатывает.
— Твой сын мне по секрету поведал, что ты поругалась с мужем
Ее красивые глаза распахиваются еще шире. Она оглядывается на ребёнка.
— Дети склонны преувеличивать…
— Ссадины — тоже преувеличение?
Ее плечи слегка вздрагивают. Опускает взгляд на стол.
Всё, мне больше не надо ее ответов. Я заберу эту женщину и ребёнка себе. Неважно, какой кровью.
— Это было один раз, — почти неслышно произносит она. — Он… Он не такой. Просто сорвался…