Это утомительно – после «Лоэнгрина» еще следовать к Асторам, но и спектакль, и бал один из последних в Сезоне. Во всяком случае, у Асторов, да и остальных «самых-самых» до осени в Нью-Йорке приемов не будет. Общение «четырехсот», как называли блестящее замкнутое общество, собранное Алвой Вандербильт (по числу мест за столом большой столовой в ее особняке), продолжалось и в Ньюпорте во время летнего отдыха, а вот театральный сезон заканчивался. Вместе с ним таяли надежды тех, кто не сумел в этом Сезоне попасть в бальные залы и гостиные нуворишей, поскольку приглашать в Ньюпорт таковых не стали бы вовсе, на то общество и замкнуто всего четырьмя сотнями избранных.
Они действительно вошли в ложу почти с последними аккордами вступления, как раз, чтобы поаплодировать, не успев даже присесть на свои места.
Немало голов повернулось в сторону ложи Бельмонтов. Но если честно, еще больше в сторону роскошных лож самих Вандербильтов, Джеромов и Асторов. Что ж, старая элита еще не сдала своих позиций, а у новой уже были свои верхушки и законодатели.
Дамы из двух самых блестящих лож слегка наклонили головы, приветствуя друг дружку. Вот теперь можно начинать спектакль – главные зрители на месте.
Роберт заметил в большой ложе Асторов Дженни, за которой должен нынче ухаживать. Девушка тоже увидела его, смутилась, но склонила головку в ответ на его легкий поклон. Леди Маргарет отметила это с удовольствием, ведь за Дженни обещаны те самые полтора миллиона, она наивна и не испорчена, хотя едва ли быстро сумеет стать настоящей леди – сказывалось сумасбродство двоюродной бабушки.
Леди Бельмонт тоже заметила перегляд, и это ей вовсе не понравилось!
На сцене герольд уже объявил о прибытии короля Генриха, действие началось. На декорации явно не жалели денег, берег Шельды был столь густо усеян валунами, а костюм короля Генриха так богат, что закрадывалось сомнение, что декоратор читал либретто. Фридрих с трудом втиснулся в костюм, сшитый явно не для него, а прима, поющая Эльзу, была в ее возрасте лет этак… не стоило прикидывать как давно…
Толстая тетушка, изображавшая молоденькую, несчастную красавицу, влюбленную в таинственного незнакомого рыцаря, являвшегося ей во сне, и поющая с откровенным повизгиванием, мало интересовала Роберта, он принялся осторожно разглядывать ложи.
Еще раз отметив наивную прелесть Дженни, перевел глаза на соседнюю ложу, в которой сидели три дамы и двое мужчин. Две дамы были старше, а вот третья… Что-то в облике девушки показалось Роберту смутно знакомым. В полумраке театра он не мог разглядеть лицо девушки внимательней, не привлекая к себе внимания, пришлось откинуться назад и взять бинокль.
Это уловка многих мужчин, она нигде не вызывала осуждения, главное, не разглядывать чью-то ложу в упор, а вот осторожно можно, этим занимались все. В руках многих мужчин бинокли и направлены они вовсе не на сцену, где толстая Эльза уже распевала о том самом рыцаре из ее сна.
Роберту было плохо видно девушку, тем более она сидела вполоборота, но что-то очень знакомое почудилось в повороте головки, манере чуть наклонять ее, слушая слова сидевшего позади мужчины.
– Леди Маргарет, чья это ложа?
Вместо Маргарет Кроули ответила леди Бельмонт:
– Это ложа Левинсонов, а девушка, которую вы так внимательно изучаете довольно долго, моя племянница Кора Левинсон. Кажется, вы были ей представлены в Лондоне?
Скрыть некоторое смущение Роберту помогли царивший полумрак и единодушный взвизг хора на сцене, услышавшего решение короля о Божьем суде для Эльзы.
– Я потому и поинтересовался, что она показалась знакомой.
Роберт опустил бинокль, разглядывать мисс Левинсон далее было неприлично, а происходившее на сцене его не волновало совсем. Не слушать он не мог, но еще и смотреть, как упитанный не меньше Эльзы Лоэнгрин пытается изобразить честный поединок с худым и высоким Фридрихом, более подходившим на роль Дон Кихота, чем вагнеровского злодея, невыносимо.
Очень быстро он убедился, что остальные испытывают такие же эмоции. Казалось, все явились на спектакль вовсе не ради пения, а для того, чтобы поприветствовать друг друга или попросту разглядеть. Головы партера почти все отвернуты от сцены в стороны лож, а сидевшие в ложах то и дело кивали кому-то. Ясно, один из последних спектаклей в Сезоне был в меньшей степени оперой и куда большей спектаклем лож.
– Который раз дают «Лоэнгрина» в этом сезоне?
– Наверное, десятый, – усмехнулась леди Бельмонт. – Вы правы, граф Грэнтэм, это худшее исполнение, но ведь для лучших актеров было бы просто оскорбительно петь при отсутствии интереса публики. Поверьте, в этом сезоне мы уже слышали оперу в должном исполнении. Разве во всех остальных театрах не так?
Роберт кивнул:
– Вы совершенно правы, леди Бельмонт, нигде не стоит слушать первый и последний спектакли Сезона.
