Как ни старались гитлеровцы уничтожить всех жителей Корюковки, но сделать этого они не сумели. Правда, мало, очень мало тех, кто остался живым, кто чудом спасся.
С некоторыми из них нам удалось побеседовать. Записали их воспоминания. Вот они, живые человеческие документы, которые нельзя воспринимать спокойно.
Ныне рабочий Корюковской фабрики технических бумаг Анатолий Скрипка:
— Мне было шестнадцать лет, когда в Корюковку ворвались гитлеровцы. Они подъехали к нашему дому на машине и сразу начали стрелять. Мы успели выскочить из дома и бросились бежать. Гитлеровцы обстреляли нас из пулемета. Те, кто остался живыми, скатились в канаву и поползли до ближайшего огорода. Там мы залезли в подвал, где уже сидели женщины, старики и дети. Слышим — во двор заехала машина. Гитлеровцы окружили подвал и приказали всем выходить. Мы вышли. Нас построили в шеренгу и начали стрелять из автомата. Мы с матерью бросились бежать. Пуля догнала меня, и я, раненный в ногу, упал. Мать, раненная в грудь, упала на меня. Гитлеровец добил мою мать из пистолета. Я потерял сознание. Придя в себя, снова пополз в подвал. А когда гитлеровцы ушли из Корюковки, дальние родственники вытащили меня из подвала и отвезли к себе.
Михаил Иванович Мирошниченко:
— Одиннадцать душ лежит в этой могиле. Здесь во дворе их всех и убили. Жену и пятерых детей моих — Ваню, Андрея, Ольгу, Инну и Тамару. И соседей моих тоже. А меня всего пулями побили. Как я живой остался, до сих пор удивляюсь. Пришел я в себя и думаю: не во сне ли мне все это приснилось. Смотрю — жена мертвая у крыльца лежит. А помню, убивали ее в сарае. Видно, думаю, не до смерти они ее там убили, если она доползла до крыльца. Отлежался немного и пошел к родным в соседнее село. Там обмыли меня, перевязали. Через семь дней вернулся в Корюковку, домой. А дома нет — одна печь черным пальцем в небо торчит. И вместо сарая — голое пепелище. И на том пепелище люди обугленными, как головешки, лежат. И никого в лицо узнать нельзя. Так, только по одежде, по обуви и узнал своих. Выкопал яму, схоронил их. А сам едва на ногах стою. С тех пор живу я один — без сынов и дочек. Все они здесь в одной могиле лежат.
Екатерина Назаровна Мазуркина:
— Ворвались те — черные с белыми черепами на рукаве в наш дом. Я успела на чердаке спрятаться. С порога начали они из автоматов палить. Я от ужаса лишилась сознания. А как опомнилась, чувствую: дым глаза ест. Глянула — все вокруг горит. Спустилась вниз, в дом, и подумала, что с ума схожу, — лежат на полу люди, все убитые. Упала я на трупы, как мертвая. Слышу — вошел кто-то. Что было потом, не помню. Очнулась только в соседнем селе.
Раиса Николаевна Душко:
— Когда фашисты окружили Корюковку, я сидела возле окна и вышивала. Вдруг вбегает мой семилетний брат Коля и криком кричит:
— Спасайтесь! Эсэсы убивают людей! Спасайтесь!
Мама схватила одежду из шкафа, запихала в мешок, сунула туда нож, буханку хлеба, и мы выбежали из дома. Смотрим — вокруг эсэсовцы стреляют зажигательными пулями в крыши домов. Вот уже и наша хата горит, как свечка. Бежим мы огородами и видим: люди попрятались за кучи навоза, сидят, укутавшись с головой одеялами. Бежим дальше, а навстречу нам эти, в черных шинелях. Начали нас загонять в чей-то дом. Эсэсовец стал в дверях и направил на нас автомат.
Люди кричали, просили, молили. А он приказал лечь на пол вниз лицом, Кто лег, кто забился за печку, а я забралась под кровать, за кованый сундук. Только мама моя стала посередине комнаты и говорит:
— Стреляй, гад! Не лягу я перед тобой!
Он ее первую прошил из автомата. Тут выбежал и Коля:
— Убил маму — бей, гад, и меня!
Эсэсовец дал по нему очередь. Коля, взмахнув руками, упал на пол. А гитлеровец все стрелял и стрелял. Когда все были убиты, он забросил автомат за плечо и пошел. Вдруг поднялась Света Подпружникова, года три ей тогда было, плачет и кричит своему брату Васе:
— Вася, идем домой, я хочу к маме!
А Вася хрипит, и кровь у него на губах пенится. Рядом со мной лежала семилетняя девочка Нина, услышала Светин голос, вылезла из-под кровати, ходит среди мертвых и плачет:
— Ой, куда же мне спрятаться! Не хочу я умирать!
Эсэсовец, услышав крик, возвратился в дом, застрелил Свету и Нину, а для верности и по мертвым выпустил крест-накрест очередь из автомата, грохнул дверью и вышел.
Слышу, на кровати стонет хозяйка:
— Есть живая душа? Отзовись…
А я боюсь голос подать, лежу ни живая ни мертвая. Хозяйка сползла с постели, увидела меня и говорит:
— Давай, деточка, в подвал прятаться, а то вернется палач и убьет.
