Залезли мы с ней в подвал. Потом гарью запахло. Дым глаза ест. Дышать никак нельзя. Вернулись мы в дом. А там темно. Дым так и валит. Ткнулись к двери — заперта. Вдруг полыхнуло пламя — я к окну, выбила раму, выскочила и побежала. Бегу улицей. Дома горят, а людей не видно. Я огородами к болотам. А там люди наши, смотрю, корюковские. Три дня там, в болоте, по пояс в воде простояли. А когда фашисты ушли из Корюковки, вылезли из болота и пошли своих искать. Побежала я к своему дому, а его нет. Родные все убиты, на пепелище обгорелые лежат. И осталась я сиротой. Было мне в то время одиннадцать.
Ольга Павловна Горбачевская:
— Первого марта сорок третьего года в корюковском ресторане было расстреляно немецко-фашистскими захватчиками около шестисот человек. Тогда же я услышала, что немцы в квартирах расстреливают советских граждан, и пошла на Черный хутор в бурты картошки, где пряталось человек 150. Часа в два дня пришли к нам немцы, построили нас в колонну и повели к ресторану. По одному подходили мы к столу, возле которого без допроса немцы расстреливали советских людей. Для расстрела палачи приводили несколько партий людей — четыре или пять — по сто с лишним человек в каждой. При входе некоторых эсэсовцы били прикладами по голове. Меня тоже ударили прикладом. Удар был настолько сильным, что в ухе лопнула барабанная перепонка. Я вцепилась в хлястик одного гражданина и с ним вместе подошла к столу. Прогремел выстрел. Мы оба упали. Причем вышло так, что гражданин лежал сверху. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, услышала крик и плач женщин, детей. К ночи перестреляли всех. Часов около десяти вечера я выбралась из-под трупов…
Вера Даниловна Сильченко:
— Корюковку окружили немцы. Они заходили в квартиры, убивали людей, жгли дома. Это продолжалось два дня — первого и второго марта. До конца дня второго марта вся Корюковка была сожжена. Палачи ловили людей и живыми бросали в пламя горящих домов. Зажгли и нашу хату. Из сарая привели мою мать, сестру, невестку и живыми бросили их в огонь. Сестра дважды выбегала из пламени, но фашисты снова бросали ее туда…
Всеволод Васильевич Дагаев:
— Приблизительно часов около девяти утра первого марта машины с гитлеровцами начали подъезжать к конторе рафинадного завода, где я неподалеку квартировал. Накануне мы с женой решили перебраться на квартиру в Алексеевку. И я пошел, чтобы найти повозку для перевозки вещей. Когда возвратился, меня не пропустили, начали по мне стрелять. Я забежал в дом рядом с рестораном.
Туда вели женщин с младенцами на руках, стариков, детей. Среди них я увидел и свою жену. Вскоре из помещения ресторана послышались выстрелы, крики людей. Я понял, что фашисты расстреливают корюковчан. Выскочив из дома, пробрался во двор аптеки, там спрятался.
Когда убедился, что проклятые фашистские палачи уехали, вошел в ресторан. Я увидел там горы убитых людей и лужи крови. В Алексеевке, куда я пошел сразу после этого, было то же самое. Многие корюковчане надеялись спрятаться здесь, думая, что хотя бы Алексеевку не тронут фашисты.
Часть домов с трупами гитлеровцы сожгли в первый день. На следующий день продолжалось то же самое.
Ольга Даниловна Моисеенко:
— Помню, первого марта я вышла в огород. Оттуда просматривалась соседняя улица (теперь улица Ивана Франко). Увидела, что по ней движутся автомобили, останавливаются возле дворов. Фашисты заходили в хаты. Показалось странным, что не видно никого из жителей.
Вбежала в дом. Рассказала, что видела. Семья встревожилась. Свекор начал запрягать коня: возможно, придется удирать. Только позже узнали, что убегать было некуда: весь район, где чинилось злодейство, был оцеплен. Еще решали, как быть, а в конце нашей улицы уже показались палачи. Вскоре послышались выстрелы. Мы все поняли. Понял даже мой пятилетний сын Володя. Я не знала, что делать, и опомнилась только тогда, когда он начал повторять:
— Мама, давай спрячемся! Я жить хочу…
Куда же деваться? Скорее в погреб, может, не найдут! Схватила ребенка, прижала к себе. А в мыслях одно: если убьют, то пусть вместе с Володей.
В погребе уже сидели сестра мужа и знакомая женщина из Клина. Страшила неизвестность. В хате остался свекор со своим сыном. Я осмелилась выглянуть наружу. Услышала, как кричали люди где-то в центре. Мы замерли. А Володя все повторял:
— Мама, я хочу жить!
— Тихо, сынок, тихо. Нельзя разговаривать!
Но как ему втолкуешь?! Глубже всего в память почему-то врезались те минуты, когда закудахтали и взлетели на погреб, в котором мы сидели, напуганные куры. Внутри похолодело. Мелькнуло: «Сюда идут! Все! Конец!»
Сколько времени прошло, мы не знали. Потом услышали, как заголосила свекровь, которая пряталась в сарае. Только-только фашисты ушли, она бросилась в хату, где увидела мертвыми мужа и сына.
Бежать, бежать отсюда! Но куда? Как? Втиснулись в снег в малиннике за сараем. Когда стемнело, фашисты просигналили ракетой — наверное, давали знак своим снять оцепление.
А нам надо было бежать из родного дома. В селе Высокое нас приютили незнакомые люди, обогрели…
