Так и жил. Вокруг острова в чистой воде карасей ловил, а через болото к берегу по кочкам — тропу тайную выискал, в село иногда сам хаживал. Про Аленино горе ране слыхивал, а тут самому пришлось бабу спасать. Взвалил на плечи да по тропе своей унес на Гриву. И вскоре повитухой стал. Принесла она девчоночку, Аришкой назвала. А как от родов оправилась, сжилась со старым Данилою. Хоть волосом сед, однако силою крепок и душою чист. А как в тиши ночной сказки любовные начнет сказывать — сердце у Алены заходится. Чего ж с таким не любиться…
Меж собой решили, про то, что Алена спаслась, — молчок!
Вскоре Данила привез петуха с курами, потом козу, на другое лето сено накосил, с морозами корову привел. Мужики, что за орехами приезжали, удивлялись:
— Без бабьих рук с хозяйством как управляешься?
Вздыхал Данила: один, мол, за всем приглядываю. Да мужики не шибко верили:
“Эвон какой порядок в горнице! — меж собой поговаривали: — Никак с лешачихой живет али с русалкою”. Однако рукою махнули: дело, дескать, его холостяцкое. А про Алену, что жива-де, что с Данилою судьбу поделила, и думать не думали, к их приезду на конец острова она уходила. Там Данила избушку-времянку построил. В ней и ждала с Аришкой, покуда все не уедут.
Через сколько-то лет Аришка шустрой девчонкой выросла, уже и матери пособляла. Летним днем пасла козу да прикорнула на солнышке, а очнулась — нет козы. Подумала: “К осинкам, поди, убегла. Любит листочки пощипать, а тут кедры одни”, и отправилась искать в дальний конец острова. Вышла на берег и, вправду, козу увидела: на задних копытцах стоит, передними уперлась в деревце, морду тянет, листочки сощипывает. А на нижней ветке девчонка, годами с Аришку, сидит, плачет — боится козы. Отогнала Аришка козу, к кедру привязала. Спрашивает: кто, мол, такая и как на остров попала. Девчонка с ветки спрыгнула да и говорит:
— Водяного я внучка, тебя давно знаю, погодки с тобой мы. Мамку твою дед мой хотел к себе уволочь, да, вишь, Данила спас. Дед мой Данилу знал, потому и от Алены отступился. А тебе спасибо — твою козу рогатую шибко боюсь!
Аришка усмехнулась, козу подоила, молока в крынке русалке дала:
— Чего ж бояться? Моя коза добрая.
Русалочка молоко выпила, вздохнула:
— Отогнать хотела козу от деревца, а она, вишь, рога на меня наставила. — Потом глянула строго и добавила: — К осинкам ее пускать не следует, не простые они, по осени покажу, что с листочками будет.
С той встречи стали девчонки подружками. Арина русалочку козьим да коровьим молоком угощала, а та места топкие угадывать научила, кочки узнавать, какая крепкая, какая обманная, на какую можно ступать, на какую — нет.
К осени уговорила Арину ночью прийти на то место, где осинки листвой осенней краснели. Спрятались в кустах, стали ждать. Глядят, из воды водяной вылез, сундук за собой вытащил. Вслед русалка взрослая вышла, осинку тряхнула руками, та со звоном денежками осыпалась. Водяной хохочет, согребает денежки да в сундук кидает. Как полный наполнил, уволок обратно. За ним и русалка ушла.
Выскочила маленькая русалочка из кустов, оставшиеся листая с деревца давай собирать. Как до листочка дотронется, он денежкой станет, набрала целую горсть и к Аришке бегом:
— На-ко на память тебе, со мной когда еще свидишься — лешак молодой с дальнего леса посватался, к нему перейду скоро. Хоть я и нежить, а любовь среди час тоже есть.
Поцеловала русалка Аришку, к воде побежала, ножку к ножке приставила — рыбий хвостик вместо них получился, и скрылась в воде.
Аришка золотые домой отнесла, Даниле с Аленой все рассказала. Старик про разбойников ране слыхал, что они на Гриве добычу делили, и по-своему рассудил: нашла, дескать, клад, а про подарок русалкин выдумала. И Алене так объяснил. А та, довольная, говорит:
— Аришка-то скоро девушкой станет, приданое теперь есть Не век же ей сидеть с нами на острове. — И вздохнула тут же. — Да как объявиться? Чья да откуда’ Люди спросят. На селе меня уж давно погибшей считают!
А то и верно, мужики в тайге ее долго искали, потом рукою махнули, мол, в болоте утопла. Бабы поплакали, старушонки покрестились, поохали, Алену жалеючи, а кой-кто носы почесывал, животы поглаживал — Аника по жене на славу поминки справлял, стол ломился от кушаний. Окромя именитых гостей полсела голытьбы при ходило. Никого Аника не гнал, да не потому, что почтенье покойной оказывал — любил богатством похвастаться, и девятый и сороковой день отметили.
