Однако все повторилось. Разведчик, приведший Эберна к командиру, пригнулся и прислушался к окружающим звукам, задержав дыхание. Дремлющие гатляуры открыли глаза и одним плавным движением встали на ноги, озираясь по сторонам.
Сам Вилбер продолжил сидеть, но янтарные искорки его взгляда плясали по всему лесу, цепляясь за малейшие движения.
– Так или иначе, мы должны помочь Фероту поймать одержимого, – подвел он итог, медленно разматывая до сих пор не убранный ремень. – Но сперва нужно привести в чувство Консалию.
В кроне деревьев мелькнула тень. Эберн резко отскочил назад, не успев ничего осознать – его тело двигалось само, подчиняясь инстинктам, а не разуму. И в следующее мгновение в место, где только что стоял эмиссар, ударила черная молния.
Раздался свист когтей, рассекших воздух рядом с лицом Вилбера, и практически сразу ему вторило смертоносное эхо, однако командир удивительным образом успел отскочить в сторону прямо из положения сидя. Следом за ним полетели вырванные ошметки трухлявого пня – страшно даже представить, что произошло бы, если бы удар пришелся точно в цель.
– Консалия! – прорычал Вилбер, оказавшись на безопасном расстоянии. – Стой! Это я!
«Консалия?» – Эберн только сейчас узнал в представшим перед ним свирепом хищнике черную фра-гатляур. В ее внешнем виде, движениях и даже запахе стало слишком много звериного. Эмиссар не мог знать наверняка, но он чуял, что в ней не осталось почти ничего от лейтенанта гатляурской гвардии. Так как же помочь ей, дикому зверю, если она больше не внемлет голосу разума?
Пантера с угрожающим шипением бросилась в сторону, в три стремительных рывка взобралась на верхушку дерева и растворилась в кронах. При следующем порыве ветра она ударит вновь, внезапно вынырнув из шелестящих теней.
Гатляуры заняли круговую оборону, схватившись за тесаки.
– Нет, – твердо рыкнул Вилбер, поудобнее перехватывая ремень. Оружие вернулось в ножны. – Не навредите ей. Она – одна из нас.
Движение воздуха подняло зеленую волну листвы, и, словно вторя невидимому потоку, один из гатляуров упал на землю, опрокинутый появившейся из ниоткуда Консалией. Второй боец тут же кинулся к ней, но у него не было ни единого шанса поймать лейтенанта – в своем животном рвении она слишком быстра даже для сородичей. Однако, увернувшись от его захвата, фра-гатляур на мгновение потеряла равновесие и потому снова не смогла нанести смертельный удар Вилберу, стоявшему к ней спиной. Командир успел обернуться и отшатнуться назад, но когти черной пантеры вонзились ему в бока, насквозь прошив кожаную броню.
– Консалия, – хрипло выдохнул Вилбер, обронив ремень, и схватил ее за запястья, не вынимая из себя когти. Так хватка будет крепче. – Ты не узнаешь меня? Очнись!
– Ты… слаб… недостоин, – отрывисто прошипела она. – Я… стану… вожаком.
На мгновение их взгляды встретились – кипящий янтарь его глаз влился в черную бездну дикой ярости. И кажется, где-то там, в глубине ее подавленного сознания, промелькнул просвет понимания содеянного, но он тут же померк, обернувшись новым смыслом, продиктованным пробудившейся первобытной природой… И в тот же миг Консалия крепко вцепилась зубами в шею командира. По рыжей шкуре поползли алые разводы.
Третий гатляур-боец, оказавшийся в невыгодном положении с другой стороны пня, наконец подскочил к Консалии и сгреб ее в охапку, отрывая от Вилбера. Из рваной раны на шее брызнула кровь, но командир не ослаблял хватку.
– Эберн! – прорычал он, брызжа красной слюной. – Ремень! Вяжи!
Эмиссар видел все от начала и до конца. Он не замечал безумную скорость, с которой велась борьба, и даже удивлялся, почему два упавших гатляура до сих пор не встали на ноги. Все движения Консалии и Вилбера казались ему плавными и даже немного неуклюжими. Это было похоже на то чувство, когда внутри него впервые пробудилась истинная суть его народа. Только сейчас он оставался в сознании и мог контролировать себя… правда, не полностью. С каждым ударом сердца по венам Эберна проносились волны тревоги, гонимые инстинктом самосохранения. Все внутри него кричало о том, что не следует приближаться к разъяренной фра-гатляур и раненому командиру. Он был парализован непреодолимым желанием выжить, и давно бы уже сбежал, но…
– Благополучие общины – превыше всего, – издав жалкий стон, Эберн шагнул вперед. – Это мои сородичи… – еще шаг, сопровожденный вспышкой боли в сведенных мышцах. – И я сделаю все… – сердце сжалось, выдавливая жизнь, а конечности онемели, как будто кровь из них ушла в голову, готовую взорваться от перенапряжения. – Чтобы помочь им! Помочь им всем!
Время почти остановилось. Эберн с удивлением обнаружил, что может свободно передвигаться. Изначальные инстинкты и приобретенный разум слились внутри него воедино. Он стал совершенно другим гатляуром, но при этом остался самим собой.
«Не зверь и не создание Света… Наш новый путь. Я нашел его. И покажу остальным».
