В пепельнице не было места ещё одному окурку, поэтому Дима аккуратно пристроил его рядом и вновь вернулся к проекту супермаркета, который планировалось построить на центральной улице напротив детской больницы. Заказчик хочет усидеть на двух стульях, как и Всеволод Игнатьевич, который всю последнюю неделю кроме как на матном русском не разговаривал ни с кем. Неожиданно оказалось, что Александр выполнял столько функций, что впору хвататься за голову и кричать караул. Но Всеволод Игнатьевич, как истинный мужчина и опытный руководитель кричал несколько иные слова. Диме было всё равно, на каком языке ему объясняют, что надо сделать. Надо, значит, сделаю. Остальное - лишнее. Всё остальное лишнее.
Александр не звонил уже третий день, а Дима не хотел отвлекать его от работы. Что-то у него там усложнилось, и по отдаленным признакам Дима догадывался, что двумя неделями тут не отделаться. И постепенно он смирился и с этой мыслью. С мыслями смиряться было очень просто, достаточно поговорить с чем-нибудь из окружающих предметов откровенно, и всё становилось на свои места. А вот тело никак не хотело понимать, почему нет ласки? Почему нет поцелуев? Почему к нему никто не прикасается? Ведь было желанным, было любимым, было живым.
Дима повертел в руках сотовый и быстро натыкал сообщение. Пусть повисит у него в телефоне, будет время - ответит.
«Самая популярная мужская эсэмэска – «и я тебя». Чур, я начинаю. И я тебя».
«Хочу увидеть»
«И я по тебе»
«Соскучился»
«Люблю тебя»
«И я тебя люблю. Обманываем статистку:) Позвони мне».
Часть 19.Понедельник 6:23.
Дима уже больше полугода не доставал кисти и краски из-под дивана в гостиной. Запрятал туда после того, как Вика нашла картинки с недвусмысленным содержанием. Картинки были нарисованы ещё в студенческие годы, но Диме всё равно было за них стыдно, и он решил, что всё дело в красках, и если их спрятать куда-нибудь подальше и прекратить ими рисовать, то всё наладится. До встречи с Александром Дима часто думал о том, что всё ещё может НАЛАДИТЬСЯ, нужно только приложить больше старания и прекратить думать о том, о чём не положено. Но Александр бесцеремонно вошёл в кабинет в своих эсэсовских сапогах и буквально растоптал все надежды на излечение.
Дима затянулся сигаретой - теперь он курил регулярно, но знал, что как только Александр вернётся, он сможет бросить. Просто оральный комплекс, который легко лечится большим количеством поцелуев. А в то, что их будет много, Дима свято верил и днём, и ночью, каждую минуту он возвращался к этому. Но вокруг ничего не менялось, и телефон не мог подарить прикосновение. Дима всё глубже погружался в апатию. Вытащить из которой могло только рисование, по крайней мере, он очень на это рассчитывал. Яркие краски, тёрпкий низкий запах, и создание собственного мира. Дима опять возвращался к себе, как тогда, когда не мог заговорить с понравившимся ему мальчиком.
- Ты занимаешься чем-то интересным, - уверенно проговорил Александр в трубке, зажатой между плечом и ухом. Дима ставил мольберт и курил, когда Александр позвонил. Часы показывали два ночи, значит, у него появилось свободное время. - Слышу, как скрипят твои мозги.
- Это не мозги, это мольберт, - засмеялся Дима, наконец закончив процесс установки и перехватывая телефон освободившейся правой рукой. По инерции стряхнул пепел в баночку с приготовленной водой.
- Творишь творения?
- Рисую рисование и курю курение. Что-то захотелось вспомнить молодость. А то от домов и компьютера едет крыша.
- Сева у вас там совсем распоясался, мне уже сообщили. Зовут быстрее обратно, угомонить его нервоз.
Дима опять затянулся и провёл пальцем по шершавому краю мольберта. Конечно же, занозил и медленно убрал руку, чувствуя, как разрастается пульсирующая боль. Это было почти приятно.
- У нас тут у всех нервоз, - невесело усмехнулся Дима, поднося палец к лицу и рассматривая занозу. Вокруг ранки уже скопились алые капельки крови. – Третья неделя пошла… На улице так хорошо вечером, прохладно и долго не темнеет, я на балконе рисовать буду.
- Дима, я прилечу к тебе на следующие выходные, посмотрю, что ты там нарисуешь.
Александр говорил уверенно, и Дима чувствовал, что апатия постепенно рассеивается. От выходных до выходных. Хотя бы что-то определённое.
- Тебя нарисую, хочешь? Таким, как я вижу отсюда.
- Хочу.
- Правда, портреты – это не моё, но ничего, потерпишь, - Дима утопил окурок в баночке и потянулся за второй сигаретой, но рука, дрогнув, лишь скользнула по пачке и опустилась. Хватит.
- Потерплю, куда я денусь. Кстати, в среду приезжает Юра. Он мне все уши про тебя прожужжал. Про фотографии тебя, которые у него в универе отобрали и повесили на самом почетном месте. Так что ты теперь звезда Юриного университета.
- Мальчик-мажор, привыкший получать всё самое лучшее, – съязвил Дима, вспоминая последний разговор с Юрой. – Он про нас знает?
- Я сам не говорил, а он не спрашивал.
- Понятно. Я тоже никому ничего не говорю, но почему-то всё равно догадываются.
