Луи задумчиво потягал себя за седую бороденку и рассказал следующее. Оказывается, в Институте испокон веку существует легенда о том, что есть такой отдел. Более того, из источников, приближенных к администрации, шли слухи, что на него регулярно отпускаются средства. Однако никто из известных ему сотрудников Института в этом отделе не бывал и никаких сведений о нем не имел. Правда, Седловой слыхал от одного коллеги, долго искавшего абсолютного знания на дне бутылки, что его однажды по большой пьяни занесло в тот самый отдел и что будто бы там вообще не работают люди, а только эльфы, кикиморы, баньши, драконы и золотые фазаны. Седловой отнесся к этим рассказам скептически. Правда, теперь, после прощального директорского слова, он в своем скептицизме поколебался. Но вообще-то, заключил он, это все фигня по сравнению с тригенным куатором, без которого он не может восстановить свою машину. Тут он снова заговорил о почке, и Саша поспешил откланяться.
Увы. Сделав несколько шагов вниз по лестнице, он столкнулся с комсомольцем Почкиным, который левитировал кипу папок из архива.
Увидев Привалова, Почкин нехорошо обрадовался и попросил подержать папки. Буквально минуточку, пока он забежит пописать.
– В угол положи, – предложил Саша, уже понимая, что будет дальше.
– Ну в какой угол, тут грязно, да мне быстро надо, – скороговоркой оттарабанил Почкин, подвешивая груз папок прямо перед Сашей. На вид груз тянул килограммов на двадцать.
Саша понял, что будет дальше. Озарение здесь было ни при чем: Почкин проделывал с ним такие штуки неоднократно. Просто раньше Саша почему-то об этом вспоминал постфактум, а тут вдруг вспомнил до.
Ближайшее будущее внезапно предстало перед ним как на ладони. Сейчас Почкин оставит его минут на пять с папками в руках. Потом выскочит с немыслимо деловым видом и как бы вспомнит, что ему сейчас надо бежать-бежать-бежать по сверхсрочному делу. Поэтому он попросит Привалова занести эти папки на тринадцатый этаж в какую-нибудь комнату 9813д4, вот прямо сейчас срочно. В конце он обязательно скажет «с меня причитается» (что эта фраза означает, Саша за все годы общения с Почкиным так и не понял) и исчезнет, не дав Привалову и слова молвить. Тот пойдет по лестнице вверх, таща постылый груз, и потом будет очень долго искать комнату 9813д4, так как институтские коридоры на верхних этажах отличались нечеловеческой запутанностью, а нумерация, судя по всему, проводилась генератором случайных чисел. Через полчаса хождений туда-сюда, вымотанный и злой, он эту комнату все-таки найдет. Там его выругают и скажут, что эти папки здесь вообще не нужны. После долгих телефонных переговоров выяснится, что их следует снести на шестой этаж к какому-нибудь Игорю Владимировичу или Петру Петровичу, если тот еще принимает. Он пойдет все с тем же грузом в руках искать неизвестного Игоря Владимировича или Петра Петровича, потратит еще минут сорок и узнает, что он только что вышел и сегодня уже не вернется. Тогда он отправится искать Почкина, не найдет – Почкина никогда нельзя было найти, если Володя сам того не желал – и в конце концов свалит папки у себя в вычислительном центре. На следующий день Почкин устроит ему сцену на тему того, что эти документы были нужны вчера для крайне важных дел. Может быть, даже финансовых. В итоге он окажется кругом виноват и что-то непонятное должен. Точнее, понятно что: и дальше выполнять просьбы Почкина.
Возможно, Привалов все-таки взял бы папки. Но тело решило за него. Оно отшатнулось от прущего на него груза. Папки полетели на пол.
– Ты че, охренел?! – заорал Почкин.
– Это ты охренел. – Саша слушал себя как со стороны, цепенея от ужаса. – Я тебе в носильщики нанимался? Тогда почему ты мне не платишь? Час – пятьдесят рублей, – брякнул он, думая, что вот сейчас Володька сотворит с ним что-то страшное.
Но ничего страшного не произошло. Почкин молча поднял взглядом папки и, не прощаясь, пошел дальше.
Через пять минут, оказавшись в каком-то совершенно незнакомом тупике, Саша понял, что Почкин его все-таки наказал – а именно набросил на него заклятие «чертово водило». Жизни и здоровью оно не угрожало, но было очень противным. Суть состояла в том, что человек, куда бы он ни шел, был свято уверен, что идет правильно, – и при этом забывал дорогу. Привалов, впрочем, и без того страдал топографическим кретинизмом. Он смутно помнил, что на каком-то этаже свернул, потом открыл какую-то дверь, потом опять свернул, прошел под каким-то железным мостиком и потом по ковровой дорожке. Остальное тонуло в тумане.
