— Чего же? — удивленно спросил Байков. Он курил торопливо и жадно, спеша накуриться перед тем, как вернуться на заседание парткома. — Строгача ведь получил, елка-палка? А если захочешь поговорить, разыщи меня. Я теперь на опытно-показательном, во втором районе…
Он сразу взял очередной отпуск, но никуда не поехал. Конец ноября — даже в Ялте дожди, уж лучше остаться в Ленинграде. Но в первый же день, когда оказалось, что никуда не надо идти, когда весь день и еще месяц придется быть наедине с самим собой, Храмцов растерялся. С утра нашлись дела: он отнес в прачечную белье, потом купил краску и начал ремонтировать кухню, но к вечеру устал и тоскливо подумал: вот оно, одиночество, которого ты так хотел сам.
Оставалось одно: вымыться, одеться и просто выйти, пройтись по улицам. Но, оказавшись на улице, он привычно пошел направо, к порту, и сам одернул себя: зачем?
Он остановился напротив трехэтажного серого обшарпанного дома и, подняв глаза, увидел два освещенных окна. Когда-то достаточно было свистнуть, и Васька высовывался из окна: значит, дома, и можно заходить. А так — чего зря мотаться по лестнице вверх-вниз? Сейчас не свистнешь, да и окна уже закрыты на зиму. Даже если Васька дома, то не услышит. Храмцов глядел на окна, ожидая увидеть Ткачева. Он снова спросил себя — зачем? Хочешь увидеть — поднимись на третий этаж и позвони, чего же стоять так?
Чтобы не раздумать, он быстро перешел улицу и словно нырнул в темень узкого двора. Странно: когда-то этот двор вовсе не казался таким маленьким. И эта лестница, больше похожая на корабельный трап, тоже не казалась такой крутой. Уже на площадке второго этажа Храмцов должен был остановиться и перевести дыхание.
Ему открыли сразу, будто кто-то нарочно стоял у дверей и ждал его звонка. В прихожей, в пальто и кепке, стоял Ленька, он и открыл дверь.
— Дядя Володя? — Он отступил, пропуская Храмцова в прихожую, и вдруг сказал: — А батя в госпитале.
— Что с ним? — хрипло спросил Храмцов.
Ленька не ответил. Из кухни вышла жена Ткачева, он увидел ее усталое бледное лицо и повторил:
— Что с ним?
— Все хорошо, — сказала она. — Здравствуйте, Володя, раздевайтесь.
— Я пойду, мама? — спросил Ленька. — Вы извините меня, дядя Володя. Тут бате французское лекарство достали…
— Погоди, — остановил его Храмцов.
Он плохо знал жену Ткачева, Аннушку. После работы на Суэцком канале он был здесь раза три или четыре. Ленька служил на Севере, и Храмцов познакомился с ним год назад, когда в последний раз заходил к Василию. Здоровенный парень.
— Он вернется, — сказала Аннушка, беря Храмцова за рукав, словно желая помочь ему раздеться. — А вы посидите у нас, Володя.
— Я пойду с Леней, — сказал Храмцов. — Может быть…
— Это за городом. На электричке надо ехать.
— Что же с ним все-таки? Сердце?
Оказалось — почки. Была тяжелая операция, вынули камни. Сейчас дело пошло на поправку. Все-таки полтора месяца пролежал… Храмцов подумал: вот почему он не звонил с конца сентября! А я-то решил — обиделся…
— Почему вы не сказали? — спросил он.
Аннушка отвернулась, не ответила, но Храмцов понял и так: разве вам было до него?
— Я пойду в госпиталь, — сказал Храмцов. — Попробую увидеться с ним.
Им удалось остановить такси, и по пути на Финляндский вокзал Ленька коротко рассказал Храмцову, как здорово скрутило батю и как четыре часа его оперировали, а мать металась по коридору. Камни — со сливовые косточки, врачи только удивлялись, как Ткачев мог терпеть боль и еще работать. А теперь понадобилось какое-то французское лекарство, и майор Субботин пошел в пароходство, по радио вызвали наше судно, подходившее к Гавру, и капитан купил это лекарство…
— Я бы это сделал быстрее, — сказал Храмцов. — Почему все-таки вы не сказали?
Он снова задал тот же вопрос и снова почувствовал досаду оттого, что его оставили в стороне, чтобы лишний раз не тревожить, — или это была обида, из-за которой его не просто оставили в стороне, а отстранили — вот в чем разница! И в том, что полтора месяца он даже не знал о болезни Ткачева, было ощущение своей собственной вины. Он словно бы поменялся с Ткачевым местами и подумал: если удастся пройти к Ваське, как-то он встретит меня? Но скорее всего сегодня пройти не удастся. Уже поздно. В госпиталь они попадут часам к девяти, не раньше. Ах ты, черт…
В вагоне электрички было пусто, Храмцов и Ленька оказались вдвоем.
— Вот что, — сказал Храмцов. — Я попробую наврать дежурному врачу, что завтра мне в рейс, в загранку… Может, пропустит.
— Может, и пропустит, — согласился Ленька. — Вообще же у них, у пограничников, строго.
— Ну, а ты как живешь? Вымахал-то здорово, гвардеец!
— Я-то что! — усмехнулся Ленька. — Учусь. Работаю.
Храмцов разглядывал его крупное лицо с тяжелым, упрямым раздвоенным подбородком, короткий прямой нос и густые темные брови, почти сросшиеся на переносице. Не очень красивый, но, как говорят, видный парень. Совсем непохож на того заморыша, чью фотографию Храмцов увидел много лет назад, зайдя перед отъездом в Египет к счастливому Ткачеву.
— Где работаешь-то?
