Храмцов улыбнулся. Вообще-то он немного побаивался этой женщины с мужским басом, черными усиками и крупными темными бородавками на лице.
Рива Моисеевна сложила на толстом животе руки и покачала головой:
— Значит, смеетесь, да? Это хорошо, что вы смеетесь. Смейтесь почаще, а то я сквозь стенку слушаю, слушаю, а у вас даже телевизор не работает…
Уже потом, дома, закрыв за собой дверь, он попытался вспомнить: разве я просил ее принести номерки для прачечной? Наверно, об этом ее просила перед отъездом Люба…
Одно дело — объяснить свое состояние Митричу, другое — партийному комитету порта. Храмцову пришлось долго ждать, пока его вызовут, и он сидел возле столика технического секретаря парткома, пытался читать свежий номер «Моряка Балтики», но глаза только скользили по строчкам: «Борт теплохода «Илья Ульянов». Судно не заходило в родной порт шесть месяцев… Чтобы механизмы, приборы, аппаратура и системы всегда были в рабочем состоянии, специалистам приходилось затрачивать много усилий…» «На контейнерном фронте. Перевозка грузов в крупногабаритных контейнерах международного стандарта налаживается в нашем пароходстве…» «Новое в порту. Решением министерства… в нашем порту организовано два опытно-показательных участка, работающих в оптимальном режиме. Это — большая заслуга…»
— Товарищ Храмцов! Пожалуйста…
Он вошел в огромный кабинет, и все сидящие за длинным Т-образным столом повернулись к нему. Храмцову стало не по себе под этими пристальными, спокойными, изучающими взглядами, и, остановившись у стола, он невольно опустил глаза, чтобы не видеть их. Он только успел заметить капитана порта — ну конечно, он член парткома. Голос секретаря парткома донесся издалека:
— Садитесь, товарищ Храмцов…
Тут же поднялся капитан порта, и опять Храмцов слышал его словно из-за прикрытых дверей. Слова, доходившие до него, оказывались не связанными между собой. С трудом он заставил себя прислушаться: «…превысил скорость проводки… в закрытой части канала судно столкнулось… произошел размыв берега… недопустимость подобных случаев…»
— Товарищ Храмцов.
Он поднялся.
— Чем вы можете объяснить этот поступок? — Секретарь парткома спрашивал, глядя на Храмцова в упор. — В вашем возрасте и с вашим опытом лихачество, по-моему, исключается?
— Да, — вздохнул Храмцов.
— Тогда что же?
— Я… Я ничего не могу объяснять, — сказал Храмцов. — У меня нет объяснений.
— Вот те раз, елка-палка! — сказал кто-то, сидевший рядом с ним. — Ворвался в канал, намял бока буксиру — и все просто так? Вы были трезвы?
— Совершенно трезв.
— Ты все-таки объясни, — сказал капитан порта. — Как я понимаю, ты хотел что-то самому себе доказать?
Храмцов промолчал.
— Дорогое доказательство, — сказал секретарь парткома.
— А главное — за государственный счет. Должен сказать членам партийного комитета, что решением администрации товарищ Храмцов лишен прогрессивки. Какие будут мнения, вопросы?
Когда кто-то кашлянул, этот кашель был гулким, как выстрел.
— А где гарантия, что товарищу Храмцову еще раз не захочется… доказать?
— Что же вы предлагаете?
— Перевести на какой-то срок в младшие лоцманы.
— Еще какие мнения?
— Строгий выговор.
— Вы с какого года в партии, товарищ Храмцов?
— С пятьдесят четвертого.
— Были у вас партийные взыскания?
Он не успел ответить. За него ответил секретарь парткома: нет, не было. Наоборот, сказал он, товарищ Храмцов всегда отличался высокой дисциплиной. Даже вспомнил, что там, в Исмаилии, хорошо вел среди советских лоцманов пропагандистскую работу. Сидевший рядом удивленно сказал: «Вот как, елка-палка?»
И опять — глухота, и опять издалека голос секретаря: «Давайте голосовать». Потом поднятые руки: единогласно. Строгий выговор с занесением в личное дело. Когда Храмцов вышел, его пошатывало, будто сошел на берег после долгого и трудного рейса. Он поглядел на часы — прошло всего семь минут.
— Подожди, — раздалось сзади. Он обернулся. По коридору шел тот самый, пожилой, который говорил «елка-палка». Еще издали он протянул руку, и Храмцов недоуменно и нехотя пожал ее. — Я на минуту выскочил за тобой, елка-палка. Моя фамилия — Байков, да ты, наверно, не знаешь… А я вот помню тебя. В сентябре сорок первого ты батьку здесь, в порту, провожал. Помнишь?
— Конечно, помню, — сказал Храмцов.
— Буксир отошел, а ты на берегу один… Мне-то восемнадцать лет было, и то в горле защекотало, елка-палка. Вот как встретиться довелось…
— Да уж, — усмехнулся Храмцов.
Этот пожилой человек, видевший его мальчиком, так странно оказавшийся с ним в эту минуту, такой строгий там, на парткоме, сейчас показался Храмцову неожиданно знакомым, как будто он запомнил и его с того дождливого сентябрьского дня. И улыбался он, Байков, по-доброму, даже с какой-то грустью: то ли от своих воспоминаний, то ли извиняясь за свои резкие вопросы там, на парткоме. Храмцов тоже улыбнулся — и это тоже было неожиданным для него: улыбнулся после всего сегодняшнего.
— Ничего, — сказал он. — Я боялся другого.
