Храмцов подумал: прошло бы время, и, как знать, может, их семья пополнилась бы еще одним моряком. И Аленка волновалась бы, ждала писем из Бомбея или Александрии, Лондона или Токио… Но он тщетно пытался представить себе взрослым этого паренька в школьной форме с чернильными пятнами. Он знал одно: славный паренек. И физиономия славная, и душа. Зачем представлять его взрослым? Хорошо, что у него все еще впереди…
— Вот, — сказал Храмцов, вставая и снимая со стены большую фотографию Аленки. — По-моему, эта самая лучшая.
— А как же вы?.. — спросил Володька.
— Бери. У меня пленка есть.
— Спасибо.
Он положил фотографию на колени, лицом вверх.
— Можно вас спросить, дядя Володя?
— Конечно, малыш.
— Вы разрешите к вам иногда заходить? Просто так.
— Обязательно заходи. Ты что, торопишься? Посиди еще немного.
— А еще можно спросить?
— Ух, какой ты официальный. Конечно.
— Лена сейчас где живет?
Храмцов почему-то поглядел на телефон. Дочка звонила третьего дня, разговор был короткий и скучный: «Как живешь?» — «Хорошо». — «Как новая школа»? — «Ничего».
— Поверишь — не знаю. Как-то все не так, брат.
Мальчишка кивнул.
— У меня тоже не так. Папа иногда подходит к школе… Редко. Как чужой.
— Ну, вот и давай дружить, — печально улыбнулся Храмцов. — Авось вдвоем легче будет.
Ему не хотелось, чтобы Володька уходил. Он снял с полки тяжелые, толстые альбомы и попросил Володьку пересесть на диван, поближе к себе. Тот пересел, не выпуская из рук подаренную фотографию. Храмцов раскрыл первый альбом…
Из года в год, еще тогда, когда он плавал, Храмцов собирал снимки портов и портовых городов, где ему доводилось бывать. Сейчас он с удовольствием перелистывал плотные картонные страницы и видел, как жадно смотрит Володька на его снимки.
— Это Александрия. Маяк Птоломея, ему две тысячи лет, одно из семи чудес света. Порт-Саид. А это — Фамагуста, на Кипре. Вот, видишь замок? Говорят, именно здесь жили Отелло и Дездемона.
— Он ее задушил по ошибке, — кивнул Володька.
— Да. А это Лондон. Я снимал в тумане. Туман с дымом, страшная штука.
— Смог, — сказал Володька.
— Правильно. Это Киль… Гавр… А дальше — Бомбей. Я попробовал было половить рыбу в порту — так вот леска у меня до сих пор лежит такая грязная, что в руки взять страшно. Мазут, нефть… Это Сингапур.
— А какой порт вам больше всего нравится? — спросил Володька.
Храмцов не мог ответить на этот вопрос. Все порты чем-то похожи друг на друга, и все — разные. Даже запахи у них разные. Ему легко было вспомнить, как остро и густо пахло чесноком в Александрийском порту; над Мурманским стоял неистребимый запах рыбы; восточными пряностями вспоминалась Калькутта; в Порт-Саиде и Суэце — тоже рыбный запах феттеха. Даже Одесса пахла по-своему: акациями, теплым морем, пылью.
— Знаешь, — сказал Храмцов. — Я как-то никогда над этим не задумывался. Но, наверное, все-таки наш, Ленинградский.
— Это понятно, — согласился Володька. — Свой все-таки…
Пришлось рассказать, почему Ленинградский порт — свой. И о том, как он, Храмцов, ходил встречать испанских детей, и как провожал на фронт, в Угольную гавань, своего отца — Аленкиного деда. Конечно, для Володьки все это было далекой историей. Но он был бледен, сидел, плотно сжав губы, и Храмцов подумал: неужели волнуется?
Они забыли о времени. Опять листали альбомы, и Храмцов вспоминал всяческие истории, по большей части забавные, так или иначе связанные с этими портами и городами, что были на снимках. Вот это — Куба. Матросы купили в магазине резинового крокодиленка и положили под бок спящему товарищу. Тот, проснувшись, наткнулся на что-то холодное, поглядел и, не разобрав спросонья, заблажил изо всех сил — еле потом отпоили парня валерьянкой…
— На судах всегда разыгрывают, — кивнул Володька.
— Еще как! — засмеялся Храмцов. Его самого «покупали» не раз, когда он был первокурсником. И макароны продувал на камбузе, и шваброй за кормой учебного судна болтал, чтоб салака не обожрала свежую краску. Володька смеялся, и глаза у него были влажные. «Значит, макароны продували? И шваброй за бортом?..»
Храмцов спохватился первым: десятый час. И все-таки ему не хотелось, чтобы Володька уходил. Он попросил его сначала звонить — иначе опять придется торчать на лестнице — и вместе с ним вышел на площадку.
— Ну, до свидания, тезка.
— До свидания. Я приду! — крикнул он снизу.
Храмцов все стоял на площадке, все не уходил. Открылась соседняя дверь, и из-за нее выглянула пожилая толстая женщина, Рива Моисеевна, кассирша булочной, что была в первом этаже.
— Тут к вам какой-то мальчик приходил, — сказала она густым басом. — Часа три ждал, наверно. Я ему говорю — заходи ко мне, холодно на лестнице-то…
— Спасибо, Рива Моисеевна, — сказал Храмцов. — Он дождался меня…
Соседка не вышла — выкатилась на площадку. Храмцов, заходя в булочную, всегда удивлялся, как она умещается в конторке за кассой.
— А вы почему никогда не позвонитесь ко мне, голубчик? Я вам номерки для прачечной принесла, так что давайте так: ваше белье — моя иголка и нитка.
