Ящики, похожие на гробы, лежали сверху. Те же самые матросы отбили верхние доски. Ткачев снял промасленную холстину — тускло блеснули стволы винтовок. Вот и все. Он вздохнул и сказал Субботину:
— Понимаешь?
Винтовки были наши, советские, полуавтоматические, снятые с вооружения еще перед Великой Отечественной войной. Ткачев помнил их потому, что на плакатах тех времен наши солдаты были нарисованы с этими винтовками.
Потом они стояли в стороне, а бригада Байкова начала выгружать ящики на берег. Вдруг кто-то пронзительно закричал — Ткачев обернулся. На палубе корчился, держась за живот, парень-грузчик, а кричала женщина. Ткачев не успел двинуться, как женщина вцепилась в руку помощника, словно пытаясь ему помешать ударить еще раз.
— Это он ударил… это он!
Ткачев успел только подумать: «Откуда она здесь? Ах да, она — тальман…» Через секунду он стоял перед помощником.
— Вы ударили докера?
Парень все корчился, хрипел, и Ткачев нагнулся к нему.
— Он меня… мазал… деньги обещал… чтобы я… стрелу…
Тальманша, та самая, которую подозревали в скупке барахла, держала руку помощника, а он ухмылялся. Он знал, что ничем не рискует. Ну, будет заявлено в Инфлот, и оп лишится права заходить в советские порты, вот и все.
Ткачев помог парню подняться и только тогда увидел, что они — и этот парень, и тальманша, и он сам, и помощник — стоят в плотном кольце грузчиков. Парень шатался и тяжело дышал: должно быть, удар пришелся в солнечное сплетение. Знает, куда бить, сукин сын!
— Отойдите, — резко сказал Ткачев помощнику.
Тот не двинулся.
— Отойдите, — повторил Ткачев. — Вы не понимаете, что я говорю?
— Понимаю, — ответил тот по-русски. Кольцо разомкнулось, помощник ушел не оборачиваясь.
…На стреле работала Галя, и Ткачев стоял рядом с ней — так, на всякий случай, мало ли что. На берегу ящики с винтовками сразу же переносили в грузовик. Субботин уже успел позвонить на ОКПП — пришла машина с солдатами, они оцепили причал…
Ткачев стоял и думал, что подробности будут выяснены потом. И чьих это рук дело — тоже потом. Откуда винтовки? Да скорее всего были захвачены немцами в первые дни войны и провалялись тридцать лет на каком-нибудь складе, пока кому-то не пришла в голову мысль использовать их для этой провокации.
Мысленно он представлял себе схему, по которой должны были развиваться события. Судно приходит в Монреаль. Канадские таможенники, уже предупрежденные «кем-то», непременно «находят» эти винтовки. А судно-то идет из Ленинграда, из СССР, в Южную Америку! И груз не объявлен! Можно только представить себе, как обрадовались бы те журналисты, которым плевать на добрые отношения, но дай заработать на сенсации.
Теперь все.
Что-то бормотал капитан — он-де всего лишь служащий компании, и его не интересует политика, и он даже не знал, что в этих ящиках, которые погрузили в самую последнюю минуту. Конечно, он нарушил таможенные правила и охотно напишет подробное объяснение, как это положено в подобных случаях. Но господин офицер должен поверить, что… Ткачев кивнул:
— Видимо, ваш помощник мог бы рассказать больше.
Капитан промолчал.
Ткачевым овладело удивительно легкое чувство спокойствия. То напряжение, в котором он жил все эти дни, от понедельника до пятницы, спало разом. Можно было сойти с «Джульетты»: сейчас прибудут таможенники, закончат все формальности, и «Джульетта» уйдет…
На причале тальманша и Ленька возились возле того парня, которого ударил помощник капитана. Ткачев подошел — парень уже улыбался, но в глазах еще была боль.
— …Тысячу рублей предложил, сука. Я хотел крикнуть кого-нибудь, а он меня… Я даже не помню, как упал.
— Ничего, — сказал Ткачев. — Переживем. — Он повернулся к тальманше. — А вы, значит, тоже в бой ринулись?
Он заметил, что у нее трясутся губы.
Чувство легкости начало проходить. Ткачев ехал в «рафике» на ОКПП. Он смотрел перед собой, не замечая дороги, и думал, что, в сущности, ничего неожиданного не произошло. И если наш мир — это мир доброты, то есть другой мир — тот, где долго еще будет править зло.
А ведь даже в сказках добро побеждает всегда, и работник щелкает попа по лбу, Змей-Горыныч оказывается без своих страшных голов, Иван-царевич освобождает белую лебедь… Это в сказках — а мы-то, живые, разве мы живем не для того, чтобы были счастливы тот же Храмцов с Галей, чтоб в стройном мире доброты не было боли от удара в живот? И, уже подъезжая к невысокому желтому зданию ОКПП, он усмехнулся, снова подумав: вот ведь как все мы сошлись на этой «Джульетте».
Выводил «Джульетту» из Ленинградского порта лоцман Иванов — Митрич. Он уже все знал: слух о происшедшем не задержался. Но надо было делать вид, что это тебя никак не касается. Ты лоцман — и все. «Готово ли судно к отходу?» Капитан мрачен, помощник — рожа злющая, глаза как две булавки. Отданы лишние концы, остались шпринг и продольный. «Джульетта» пойдет без буксира. Потом выбирают шпринги — судно отходит малым.
Уже на выходе из Морского канала капитан предложил:
— Рюмку коньку, мистер лоцман?
— Благодарю. Я пью только молоко.
