А тогда, после той ночи, Храмцов ушел, и Галя ощутила странную, пугающую пустоту: «Ушел и не вернется, я ему не нужна, да и подумал он обо мне, наверно, черт знает что». Она заспешила, собрала вещи. Надо уехать. Куда угодно — в тот же Зеленогорск, или, наоборот, на юг, снять комнатку, прожить месяц, а там видно будет. Написала Храмцову письмо:
«…Когда ты проснулся, у тебя были чужие глаза, и я поняла, что ты раскаиваешься в том, что произошло. Я не раскаиваюсь ни в чем. Я была счастливой вчера. Сейчас я уеду на месяц, и, если ты почувствуешь, что тебе трудно без меня…»
Раздался звонок, она открыла дверь, на площадке стоял Храмцов.
— Я доехал до дома и вернулся, — сказал он. Прижался щекой к ее щеке и добавил: — Не могу…
Неоконченное письмо Галя сумела спрятать.
Сейчас она стояла и смотрела, как Генка лихо управляется со стрелой — научился, чертенок. Один за другим тракторы скрывались в трюме «Джульетты». Галя не заметила, как сзади подошла машина, не обернулась на стук дверцы и вздрогнула от неожиданности тогда, когда строгий голос спросил:
— Почему не работаете?
У Ткачева были веселые глаза. Рядом с ним стоял другой офицер — пограничник, майор; Галя поздоровалась и с ним.
— Да вот, бригадир не допускает. Нет доверия.
— Знаю, — кивнул Ткачев. — И на проводы уже приглашен. Думаете, Володькой? Ничего подобного — Зосимом Степанычем. А майор нам рыбки наловит. Как, наловишь? — повернулся он к майору.
Тот сердито проворчал:
— Брось ты, честное слово.
Ткачев был весел, а майор хмур; хмуро он глядел на «Джульетту», и по его лицу шли красные пятна. Волнуется, что ли? Ткачев кивнул Гале: «Нам пора», и часовой у трапа вытянулся, когда офицеры подошли к нему.
Что сказал им часовой, Галя не слышала…
…Ткачев сам настроил себя на спокойный лад и был доволен, что смог даже шутить, разговаривать о посторонних вещах, подтрунивать над товарищем. Субботин, конечно, отличный контролер, но ему всегда не хватает спокойствия. Совсем размотал нервы. А это плохо — в таком состоянии нетрудно и упустить что-то из виду.
Помощник капитана был на палубе.
Когда контролеры поднялись, он поднес руку к козырьку своей огромной фуражки и улыбнулся Ткачеву, как старому знакомому. Он должен извиниться, что не может проводить господ офицеров к капитану: погрузка еще не закончена. Ткачев глядел на него в упор. Нет, тот не волновался: сплошная любезность — и только.
К капитану их проводил вахтенный. Ткачев поздоровался первым: как-никак, а они уже были знакомы. И опять улыбка: «О, господа офицеры, прошу. Может быть, по доброй рюмке на прощание?» Ткачев и Субботин словно не расслышали этого приглашения.
— Погрузка кончается, господин капитан, — сказал Субботин. — Мы хотели бы еще раз просмотреть судовые документы.
— Пожалуйста.
Обычно в случаях осмотра контролер просит капитана развести команду по каютам. Офицер остается в салоне, осмотр ведут солдаты и сержанты, приносят паспорта, и контролер сверяет их по крулисту. Здесь был не обычный случай. Вся команда на борту, и сверка паспортов с крулистом — пустая формальность. Субботин, не поднимая глаз от бумаг, спросил:
— Господин капитан, соответствует ли ваша декларация грузу, находящемуся на судне?
Это было договорено заранее: Субботин спрашивает, Ткачев смотрит — какая реакция. Капитан удивленно приподнял кустики-бровки. Да, конечно. Здесь же все сказано: груз для Латинской Америки — шерстеобрабатывающие станки, консервная жесть.
— Это все, господин капитан? — Ткачев видел: капитан играет удивленного, и ему сразу стало легко. — Я задаю этот вопрос не случайно.
Капитан улыбнулся и махнул рукой. Ну, как он мог забыть! Впрочем, это такая ерунда, что он даже не внес ее в декларацию. Какая-то амуниция, сущий пустяк, сейчас он впишет это в декларацию и просит извинить его — склероз, должно быть.
Ткачев быстро поглядел на Субботина. Тот все не поднимал глаз; казалось, он даже не слышал, о чем говорил капитан.
Тот поспешно (слишком поспешно, подумал Ткачев) взял шариковую ручку и вписал в декларацию одно слово: «Ammunition».
— Спасибо, — сказал Ткачев. — Нам хотелось бы взглянуть на эту амуницию.
— Но, господа…
Капитан начал бледнеть. Субботин резко поднялся.
— Видите ли, господин капитан, — сказал он. — По-русски «амуниция» — это гимнастерки, ремни, сапоги, шинели. Мы с вами говорим по-английски. А по-английски «амуниция» — еще и оружие.
— Это просто амуниция, господа, — тихо сказал капитан. Он уже все понимал — и то, что придется вскрыть передний трюм и показать эту
— Прошу вас, господин капитан…
Все происходило быстро. Поднявшись на палубу, Ткачев и Субботин заметили: капитан успел что-то сказать помощнику, и у того глаза стали стеклянными. Двое матросов отдраили форпик; первым спустился Ткачев.
