— Ну так повели, — буркнул Соловьёв.
— Ненавижу экзекуции… Давай ты его сам отведёшь? — попросил долговязый коп.
— Ещё чего! — возмутился коренастый. — Не для того я месяц в засаде сидел… Чтобы он сейчас куда-нибудь сбежал. Повели!
Что ещё за экзекуторская? Осмотреться по сторонам мне никто не позволил. В такой же неудобной позе меня и вели вперёд. Открывались металлические двери, лязгали замки. Но это я не столько видел, сколько слышал. Мимо меня прошло множество ног, носивших форменные брюки. Наконец, мы упёрлись в дверь, обитую войлоком.
— Разогни его, — попросил Марек.
— Это ещё почему? — возмутился Соловьёв. — Мы всех беглецов так водим!
— Ну пожалуйста.
Коренастый коп резким движением выпрямил моё туловище. И теперь взвыла поясница! Вот уж вызов для здоровья. Нажал на кнопку возле двери, обитой войлоком. Она открылась.
— Я снаружи подожду, — сказал Марек.
— Внутрь! — рявкнул Соловьёв.
Да что тут происходит? Мы зашли в странное помещение. Оно было полностью отделано то ли мрамором, то ли крупной плиткой. Я в этом не разбираюсь. По центру стояла лавка. Рядом на кожаном кресле сидел лысый мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, не меньше. Он отложил в сторону книгу с названием «Поэтический марафон».
— Фамилия, — сказал он вместо приветствия.
— Эээ… Семён, — сказал Соловьёв. — Как его.
— Фамилия, — бесцветным голосом повторил лысый мужчина.
— Семён Частный, — помог Марек. — Бродяжничество. Постановление должно быть августовским.
Я по-прежнему не понимал, что происходит. Лысый надел кожаный фартук, взял папку бумаг со своего стола. Принялся их неспешно перебирать, шёпотом проговаривая фамилии. Потом обернулся на нас.
— Чего стали? — произнёс он. — Укладывайте!
— Ложись! — потребовал Соловьёв и показал на металлическую лавку.
— Ну уж нет, — ответил я. — Пока не покажете мне документы и не зачитаете права…
— Я говорю — укладывайте, — повторил лысый. — Вы бы объяснили нашему мальчику, что за сопротивление я могу удары не зачесть?
— Удары? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Какие ещё удары.
Лысый мужчина медленно провёл пальцем по строчкам постановления, будто читал стихи. Затем поднял на меня безжизненные глаза — точь-в-точь как патологоанатом перед вскрытием. Взглянул мне в глаза. Прямо в душу.
— Наручники снимите, — сказал он. — Надобно его от рубашки и кофты освободить. Снимайте сами, молодой человек. Ибо ежели мы порвём — ни один портной за ремонт не возьмётся.
По непонятной причине я подчинился. Размял затёкшие руки, снял свитер и рубашку. Аккуратно положил на лавку.
— Прилягте, — повторил он.
В руках у экзекутора появилась огромная плётка. Толщина её была просто фантастической! Я открыл рот, чтобы потребовать объяснений, но коренастый коп подсёк мне ногу. А потом — ловко уложил на лавку.
— Раз! — сказал экзекутор.
Я услышал звук, как плеть рассекает воздух. А потом — ощутил мощнейший удар по спине. Так, словно кожу обожгли огнём.
Я понял, почему помещение изнутри было обито войлоком. Крики несчастных, которых избивают плетями — не то, что хочешь услышать. Мне прилетело ровно пять ударов. Каждый сопровождался свистом и отвратительным звуком повреждаемой плоти. Дикость! Варварство!
У меня было ощущение, что всё это происходит не со мной. Я представлял анатомический атлас, буквально видел те области, куда пришлись жёсткие удары. От боли вертел головой и поначалу пытался вырваться, но… Марек крепко держал меня за правую руку и стыдливо смотрел в другую сторону. А Соколов — сжимал левую и улыбался.
— Ну как? — спросил он в перерыве между третьим и четвёртым. — Печёт?
Садист! От боли я не смог ответить ничего. На ладонях выступил пот. Я чувствовал, что теряю сознание. Но блаженного забытья так и не наступило. После пятого удара полицейские меня отпустили. Я тихо стонал от боли. Мне внезапно стало холодно, по телу шли судороги. Болевой шок.
Экзекутор отошёл вглубь помещения, аккуратно сложил толстую плеть в какую-то бадью. Снял фартук, стёр полотенцем пот со лба. Оглянулся на меня. Подошёл к столу. Стало так тихо, что я слышал, как он пишет ручкой в постановлении. Вдруг он начал декламировать стихи воодушевлённым голосом:
— Работа палача,
Профессия врача.
И тот, и тот — с плеча…
— И как вы только в экзекуции работаете? — перебил его Марек. Я заметил, что у него руки дрожат. — Крики эти… Боль. Терпеть ненавижу!
— Ко всему привыкаешь, — сладострастным голосом сказал лысый. — Работа гадкая, но кто её делать будет? Все боятся ручки замарать. Кстати, ты же вроде карманников ловил? Их должны были пороть…
— Там экзекутор к лавке привязывал, — объяснил долговязый полицейский. — Можно было выходить.
— Дикость, — возмутился лысый. — Против инструкций. Нет, телесные наказания проводятся в составе комиссии из трёх человек. Буква закона!
— Никак не привыкну я, — вздохнул Марек. — Не моё это. Не моё.
