Я вспомнил про исчезновения, о которых на свалке говорил один из обитателей. Вот, значит, как! Это был не бред и не мания преследования. Маги действительно имели отношения к пропажам нищих.
— Это же сколько бродяг вы погубили! — воскликнул я.
— Не погубили, — поджал губы Бесстужев. — Проверили. Каждый из них мог оказаться бомбой. Каждый. Есть ситуации, когда нельзя рисковать.
Я замер. Это же в какую компанию мне довелось попасть! Садисты и убийцы, если разобраться. Мне почему-то стало понятно, что ни на какой Валаам меня не отпустят. И спасение Валуна ещё ничего не означает. Быть может, Бесстужев хотел, чтобы я сам пришёл к этой мысли, а не озвучивал её вслух.
— Все люди равны, — упрямо произнёс я. — У вас же столько сил! Можно ведь было сделать что-то для этих нищих. Вымыть, постричь, одеть. Я ведь тоже был, как все тут говорят, нищебродом.
— Всё так, — кивнул Бесстужев. — Нищий бродяга. Сей термин даже используется в государственных законах.
— Так вот, — напирал я. — Почему не вернуть всех этих бродяг в общество? Им просто идти некуда. Может, подлечить надо.
Повисло молчание. Красный и Синий переглядывались. Алевтина и Анджей уже давным-давно не поднимали лиц от тарелок. Наверно, никто и никогда не позволял себе столь радикальных речей за этим столом.
— Я докажу тебе, что ты ошибаешься, — сказал Григорий. — Твоё первое послушание — сделать человека из бродяги. Того самого, с крошечным источником. Которого Валун не прибрал, но и не отверг.
— Из Тимофея? — удивился я.
— Да, — кивнул антимаг. — Мы тут его прозвали просто — Вонючка. Но ты вправе выбрать и другое имя. Отныне он — твой слуга.
— Но… я не согласен.
— Ты ведь сам хочешь даровать народу свободу, — напирал Бесстужев. — Так покажи мне. Научи меня. Постриги его, вымой, переодень. Даю тебе ровно месяц. Если ты за это время превратишь нашего алкоголика в личность — я признаю свою неправоту. Согласен?
Я молчал. Ну и задачи он ставит! С другой стороны, его предложение звучало как вызов.
— Можешь использовать любые силы, — продолжал он. — Свой дар — вне ограничений. Призови на помощь послушников.
— Ну допустим, — продолжил я. — А Тимофея вы спросили?
— Он без ума от тебя, — улыбнулся Григорий. — Очень просил, чтобы его здесь оставили. При тебе. Видишь, какая фора?
— Я согласен…
Эх, знал бы тогда Григорий, на что он подписывался… Точно бы наступил себе на язык.
Сон на голом матрасе, под тоненьким пледом оказался мучением. Я кутался в ткань, свернулся в позу эмбриона, но это не помогало. В конце концов, прямо в ночи я оделся в свою гражданскую одежду, укрылся всем, что было. Это помогло. Проснулся на рассвете с одеревеневшей шеей и дикой усталостью. Хотя о каком рассвете я говорю? В келью солнечный свет не попадал.
Только тёплый душ помог мне взбодриться и прийти в норму. Я постучал в келью Анджея и услышал его робкое «заходи». Внутри открылась интересная картина. Два матраса были составлены вместе. На них сидели мои новые товарищи. Тут и так можно? Конечно, вдвоём спать теплее. Я начал жаловаться, что жить в таких условиях невозможно. Хуже камеры и психушки!
— Ты бывал там? — спросил меня парень.
— Да, — ответил. — Последние несколько недель оказались насыщенными… А вам не запрещают вот так спать? Вдвоём?
— Нет, — сказала Алевтина. — Нам вообще ничего не запрещают. Просто ставят границы. Быть вместе с моим братом для меня — благо. Только с ним я чувствую себя настоящей.
Хорошо, что они не были близкими родственниками — я уточнял. А брат и сестра лишь по принадлежности к ордену. Их дружба, граничащая с любовью, почему-то меня растрогала. Бывает же такое! Поодиночке выжить в таких условиях непросто…
— Мы с нею больше, чем брат и сестра, — сказал Анджей. — Мы — одно целое.
— Ты её любишь? — спросил я зачем-то. Мне было завидно, чего скрывать.
— Она — моё всё, — вздохнул послушник. — По отдельности мы бы точно не прошли этот путь.
— Ну да… — буркнул я.
— А ты — другой, — с восторгом произнесла Алевтина. — Ты — сильный. Ты самый сильный из всех, кого я знаю.
Я чуть не покраснел от такого неожиданного комплимента. И что она имеет в виду? Тем более, в присутствии своей второй половинки. Должно быть, на неё произвело впечатление моё раскованное поведение в присутствии великого магистра. Тьфу ты, и я про себя начал так же называть этого заносчивого Григория Бесстужева.
— Пойдём завтракать, — сказал Анджей. — Скоро занятия.
Оказывается, вчерашний ужин был только промо-акцией. На завтрак нам подали по два яйца и по два кусочка хлеба. Вместо чая — тёплая вода. Да и сидели мы не в относительно большой столовой, а в каком-то маленьком помещении. Меня переполняло негодование. Целый год жить в таких скотских условиях? Тарелки нам подавал человек в костюме, обычном для России 1989-го года, с длинной-длинной бородой. Послушники ему поклонились, а я опять воздержался от такого жеста.
— Где мы находимся? — спросил я. — Это Москва?
— Нет, пригород, — ответил Анджей. — Это Укрытие Нумер три.
— Значит, есть ещё два? — удивился я.
