— Улик для обвинения недостаточно, — хмыкнул я. — Но мнится мне, вы еще далеко не все рассказали…
— Да, разумеется. Улик, как вы их назвали, у меня много. Не прямых, нет, что вы. Розалинды умели хранить свои секреты. Но вот вас странный факт номер два — Ласла пятьдесят лет ходила в невестах гречневого кронпринца и что-то все как-то они не женились и не женились. Вроде спали вместе, вроде их и целующимися видели, и даже любовью занимающимися за занавеской застукивали, но свадьбы, хотя выкуп был уплачен, все не было и не было.
— Но заметьте, — вклинился я. — Старели почему-то старшие, а младшие оставались молодыми.
— Свежо приданьице, — отмахнулся шакал. — Ничто не мешало вашей обожаемой сестричке скрывать это просто чуть лучше. К тому же в свет она выходила не так часто, как остальные — все дома оставалась больше. Но с другой стороны нет, я не отрицаю, что она не причем и эти странные странности — просто какие-то их семейные заморочки. Нет. Может и правда, жили вы с ней среди старших грешников святые и неприкосновенные — а то, что Розалинды были распущены и тащили в постель все что движется чистая правда. Красивая глупая девочка и ее слабоумный братик, красивая картинка.
— Вы сейчас назвали меня слабоумным?
— Отнюдь, ваше высочество, вы всегда жили завязав глаза розовой тряпочкой, — сладко пропел Норлей. — Такой милый мальчик, уси-пуси. Вам, мать вашу, пятьдесят лет, а вы даже не подозревали, что ваш отец насиловал вашу няньку каждый день после того, как она гасила свет в вашей комнате. И сейчас вы, судя по всему не изменились — не видите дальше своего носа.
— Продолжайте, продолжайте, — махнул я ему рукой. — Можете говорить обо мне любые гадости. Помните, что грязью кидающийся прежде всего свои руки пачкает, а снарядом может еще и не попасть.
— О, какие мы стали умненькие мальчики, — мерзко засюсюкал шакал. — Ну да ладно. Это не важно. Пусть вы были глуповаты и слепы, но зато в вас было хоть что-то человеческое. Хотя жаль, что ума не прибавилось.
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Молоток судьи трижды опустился на кафедру, от чего Норлейв вдруг схватился за голову.
— Хорошо, хорошо, — выкрикнул он. — Я признаю, вы умнее, чем были, и я это вижу. Потому вы поймете то, что я дальше вам скажу.
Он тряхнул головой, посмотрел на меня своими красными глазами и продолжил уже не как с придурком со мной разговаривать, что меня порадовало.
— В ночь, после вашего дня рождения, ко мне подошла ваша сестра, — сказал он, пялясь мне прямо в глаза. — Подошла и попросила меня постоять на посту лично, посторожить покой королевской семьи. И когда на часах стрелки показали три ночи пришло пятеро тихих рук. По счастью, среди них был мой старый приятель, с которым мы выросли на одной улице. Он подошел ко мне и сказал — сейчас мы пойдем и убьем короля и королеву, а ты беги, на тебя контракта не было. Беги так далеко, как только сможешь убежать, потому что скоро все изменится. Что ж… я сбежал.
— Весьма смелый поступок, — поежился я, предчувствуя услышать очень и очень нехорошую правду.
— Я не жалею, — усмехнулся Норлейв. — Скажи мне тихие руки прирезать короля — я бы прирезал. Всего единый раз в замок пришла моя дочь навестить меня… и ушла она из замка искалеченной немой сумасшедшей. Король сказал — повар. Лишил повара его колбаски и все дела. Но я был зол, как может быть зол только отец, ребенка которого изнасиловали и выбросили, как дырявый носок. Я убил повара, но он до последнего кричал, что не трогал. А то, что король и кронпринц меры в любовных утехах не знали было всем известно. Да, я бы убил Розалиндов… но бросить их и отдать тихим рукам тоже было ничего идеей.
— Я сочувствую вашему горю, — нахмурился я, — но при чем здесь Ласла? Ваши претензии не к ней.
— Верно, не к ней, — сощурился шакал. — Но она — часть это поганой, страшной семьи. И когда я бежал, я долго прятался в городе. Примкнул всего на пару дней к нищим, чтобы затеряться — измазал лицо сажей. И как-то раз я видел ночью призабавнейшую вещь. Я наблюдал, как тихие руки в кабаке делили вознаграждение и смеялись, потому что плату получили дважды. И первый раз им заплатила Ласла, решившая цинично прирезать всех, включая своего милого братишку, ради короны.
— Ложь! — вскочил со своего места я.
— Но, как видите, Соломати молчит, — усмехнулся Норлейв.
— Сон Розалинд, успокойтесь, — осторожно сказала Кая. — Давайте уйдем…
Чувство было такое, будто этот шакал воткнул мне в сердце нож. Нет… не он. Ласла. Лицемерная Ласла, столько добрых слов мне говорившая. Милая Ласла, что так любила своего брата. Страшная Ласла, которая заплатила убийцам за смерть собственных родственников. Но я заткнул себя. Заткнул то, что внутри меня орало о том, что нельзя защищать убийцу. Заткнул, встал прямо и, чувствуя, как каждое слово обжигает мой рот, заставляет череп чернеть и обугливаться, начал.
