Рецензии андеграундных критиков были, как обычно, неутешительными. Но когда Джек Кролл написал длинный увлекательный обзор в
Спросите меня, какими мы были летом 1966-го здесь, в Нью-Йорке, и я отвечу – посмотрите «Девушек из “Челси”». Как сам его ни смотрю, внутри все сжимается, словно в то время возвращаюсь. Кому-то со стороны это могло показаться ужасным – «кельи в аду», – но нам там было комфортно, потому что, прежде всего, мы были сообществом людей, которые прекрасно понимают проблемы друг друга.
В сентябре мы стали регулярно ходить в открытый Микки Раскином в 1965-м двухъярусный бар-ресторан на Парк-авеню к югу от Юнион-сквер. Он назывался «Канзас-сити Макса» и стал лучшим местом для тусовок. «Макс» был самым удаленным от центра заведением из всех принадлежавших Микки. На 7-й Восточной у него было местечко «Два окурка», потом переименованное в «Парадокс», а еще у него был «Девятый круг», бар в Виллидж в том же стиле, что более поздний «Макс», а на Би-авеню – бар «Аннекс». Микки всегда нравилась атмосфера культурного центра – в «Двух окурках» проходили поэтические чтения, а теперь поэты и художники стали зависать в «Максе». Обычно серьезные люди толпились у барной стойки, а молодежь – в зале.
«Канзас-сити Макса» был именно тем местом, где поп-арт и жизнь в поп-стиле в Нью-Йорке 60-х совпадали: хиппари и скульпторы, рок-звезды и поэты с площади Святого Марка, голливудские актеры, разглядывающие артистов андеграунда, хозяева бутиков и модели, танцоры модерна и дискотек – все собирались в «Максе» и клубились там.
Однажды Ларри Риверс сказал мне:
– Я себя часто спрашиваю: что такое бар? Достаточно темное пространство, где обычно продают алкоголь и куда приходят ради общения определенного рода. Не как на обеде. И не как на танцах. И не как на премьере. Ты определенным образом вращаешься в этом пространстве какое-то время, и тебя уже узнают ставшие привычными лица. Пусть с некоторыми из них ты и раньше общался, но здесь смотришь на этот опыт уже по-новому.
Однажды я был в «Максе», когда зашел Ларри. В тот день в Спрингсе, на Лонг-Айленде, хоронили Фрэнка О’Хару, неподалеку от Джексона Поллока, и половина богемы присутствовала на похоронах. Ларри подошел с бокалом и сел за мой столик. Он выглядел ужасно. Они с Фрэнком были близкими друзьями. Когда того сбила машина, они привезли его в ближайшую больницу, где, по словам Ларри, внутреннее кровотечение у Фрэнка диагностировали только следующим утром, то есть он к тому времени уже восемь часов истекал кровью. Всех лучших друзей Фрэнка – Ларри, Кеннета Коха, Джо Лесюера и Виллема де Кунинга – вызвали в больницу, и де Кунинг с Ларри зашли к нему в палату.
– Ему казалось, что он на коктейльной вечеринке, – сказал Ларри. – Разговаривал сквозь забытье. А через три часа умер. Я сегодня сказал речь на похоронах – почти плакал. Я хотел просто описать, как Фрэнк в тот день выглядел со всеми этими рубцами, швами и трубочками. Но я не смог закончить, потому что все стали кричать, чтобы я заткнулся… – Ларри покачал головой.
Для меня это прозвучало как своеобразный гимн поп-культуре – обращать внимание только на внешнее. Надеюсь, на моих похоронах так и будет. Но, очевидно, там, в Спрингсе, люди хотели, чтобы поп-стиль держался подальше от смерти.
– Понимаю, это очень эгоистично, – говорил Ларри, – но я только и думаю о том, что уже никто не будет ценить мои работы так, как Фрэнк. Как в стихотворении Кеннета – «Ему нравится то, что я делаю».
Страшно было думать, что можно умереть только потому, что тебя привезут не в ту больницу или попадешь не к тому врачу. Я так понял, Фрэнк не умер бы, догадайся они вовремя о кровотечении.
Мы с Фрэнком были знакомы. Он был некрупный, носил тенниски и разговаривал чуть-чуть в стиле Трумена Капоте, сам ирландец, а лицо – как у римского сенатора. Говорил что-нибудь вроде: «Слушай, Цирцея, только потому, что ты превратила нас в свиней, мы тебя своей королевой считать не перестали!»
