Я был в курсе того, что происходит на арт-сцене, хоть и перестал ходить по галереям, как раньше. Дэвид Бурдон писал об искусстве для
Стояла прекрасная ночь, так что мы прогулялись по Бруклинскому мосту; лимузин ехал за нами следом. Дэвид сразу признался, что ему неловко говорить об искусстве через прессу. Когда мы перешли на Манхэттен, я сказал ему: «Ты только подумай, сколько будешь зарабатывать. В смысле, это же
Дэвид принял предложение
К ноябрю «велветы» прекратили репетировать на «Фабрике» и съехали от Стэнли. Лу поселился на 10-й Восточной улице, Джон Кейл жил с Нико, только что расставшейся с Эриком, Стерлинг – со своей подружкой, а Морин – на Лонг-Айленде с родителями.
«Велветы» никогда не гастролировали. Чуть раньше в том же месяце выступали в Кливленде, но они как делали – отыграют в городе и вернутся в Нью-Йорк. Они все так же часто заходили на «Фабрику», просто чтобы провести время.
Однажды я делал принты «Джеки» и увидел, как Лу взял телефонную трубку и передал ее Серебряному Джорджу, который тут же представился: «Да, это Энди Уорхол».
Я был не против. Так все на «Фабрике» делали. К концу 1966-го я не отвечал на звонки так часто, как раньше, – слишком уж много звонили. (Думаю, я прекратил перезванивать где-то в середине 1966-го.) В любом случае, куда веселее было позволять другим отвечать за меня, и иногда я читал телефонные интервью с собой (предположительно), которых сам никогда не давал.
– Хотите, чтобы я описал себя? – говорил Серебряный Джордж. Он посмотрел на меня, мол, ты не возражаешь? Я спросил, кто там, он ответил: университетская газета, – и я кивнул, мол, продолжай.
– Ну, я ношу то же, что и все на «Фабрике», – сказал он, оглядывая меня. – Полосатая футболка – немножко коротковата, – поверх нее еще одна, так у нас принято… и Levi’s… и толстый ремень… – Он посмотрел на мои ноги: – Я наконец перестал носить эти уродские черные походные ботинки с ремешком – перешел на более изящные в битловском стиле, с молнией сбоку… – Он некоторое время слушал. – Ну, я бы сказал, я молодо выгляжу. У меня немножко женоподобный вид, и я, бывает, манерничаю… – Тут я выглянул из-за картины. Я думал, они хотят описание одежды, но все равно я был тогда на 99 процентов пассивен, так что позволил Серебряному Джорджу описывать меня и дальше – в любом случае, что бы он ни сказал, не будет хуже, чем описывали меня некоторые журналисты.
– Ну, у меня очень интересные руки, – говорил он, – очень экспрессивные. Люди утверждают, по ним сразу можно распознать талант. То они у меня не двигаются, то касаются одна другой, то я самого себя ими обнимаю. Я всегда знаю, чем мои руки заняты… Но первое, на что обращают внимание, – это моя кожа. Она прозрачная – прямо вены видно – и серая, хотя и розовая тоже… Телосложение? Ну, я плоский, поэтому, если набираю вес, он сразу на бедрах и животе откладывается. И у меня узкие плечи, и в груди я, кажется, такой же, как и в талии… – Серебряного Джорджа понесло. – Ноги очень худые, и щиколотки у меня совсем крохотные – я такого птичьего строения ниже бедер, узкий и к ступням еще сужаюсь… «По-птичьи», верно… И я двигаюсь очень тяжело, как машина. Я не гибкий – стараюсь мало двигаться, прямо как старая дама. Наверное, далеко я пройти не смогу – так, чисто от двери до такси, ну, что-то такое – и на моих новых ботинках высокие каблуки, так что я так по-женски хожу, на носочках, – но вообще я очень… крепкий… Понятно?
Кажется, интервью подошло к концу.
– Нет, ничего страшного, – ответил Серебряный Джордж университетской газете. – О, ну, сейчас мы много работаем, делаем множество проектов – вы «Девушек из “Челси”» видели? …Да, хорошо, вы нам пару копий интервью вышлете, когда оно выйдет?
Положив трубку, Серебряный Джордж сказал, что они были поражены, потому что слышали, что я никогда не разговариваю, а тут я им понарассказывал больше, чем кому-либо. Еще они добавили, что очень удивлены тем, как объективно я к себе отношусь.
