ПОПизм. Уорхоловские 60-е полностью

Я знал Трумена Капоте. В 50-х, еще до моего увлечения поп-артом, я так хотел проиллюстрировать книжку его рассказов, что постоянно названивал ему, пока его мама не велела мне прекратить. Теперь уж и не помню, отчего мне так хотелось объединить свои рисунки с его рассказами. Понятно, они были замечательные, очень необычные – Трумен и сам человек необычный, – о чувствительных юношах и девушках с Юга, не ладящих с обществом и живущих в своих фантазиях. Я так и видел, как Трумен покачивает головой, заполняет страницы словами, объединяет их чудесным образом, чтобы передать настроение читающему. Его книга «Обыкновенное убийство», об убийстве семьи Клаттер в Канзасе, прошумела годом раньше (девять жителей того маленького канзасского поселения присутствовали на его вечеринке, исключая обоих убийц – их казнили весной 1965-го.)

Генри Гельдцалер был тоже приглашен на бал, и мы решили пойти вместе, хотя наши отношения в тот год заметно охладели. Генри по-прежнему интересовался преимущественно искусством, а я преимущественно поп-культурой – поп-всем. Да и личная жизнь Генри, как я уже говорил, изменилась, и мы уже не зависали на телефоне как прежде. А у меня была новая компания – я много общался с The Velvet Underground, да и Пол Моррисси заразил «Фабрику» новыми увлечениями. (А единственное, чем Пол, кажется, абсолютно не интересовался, было современное искусство. Вообще-то он его осмеивал. Ему нравились какие-нибудь пейзажи XIX века, которые он находил на барахолках и помойках поблизости, а потом его сосед, пожилой англичанин, их реставрировал. Пол любил старые вещи – картины, мебель, фотографии, скульптуру, книги и прочее – лишь бы не современное.)

К 1966-му Пол, как до него Джерард, организовывал много наших экскурсий по городу. Я был в ту пору достаточно пассивен. Куда вели, туда и шел, тем более что я везде хотел побывать. Ведь столько всего происходило. Я уже говорил, амфетамин был так популярен в Нью-Йорке 60-х, потому что из-за обилия событий необходимо было удваивать свое время – иначе слишком многое пропустишь. Абсолютно в любую минуту можно было пойти на ту или иную вечеринку. Удивительно, как мало тянет спать, когда есть чем заняться. («Помнишь, как мы никогда не ложились?» – спросил меня кто-то в 1969-м, уже ностальгируя по эре 1965–1967. И ведь действительно целая эра была – те два года.)

И это ускорение все почувствовали. В августе 1966-го Esquire провозгласил прощание с 1960-ми – как там писали, «пусть следующие четыре года будут отпуском». А в начале статьи была моя любимая постановочная фотография, где я в костюме Бэтмена, рядом Нико в костюме Робин, и подпись: «Энди Как-его-там». (Бэтмен был в тот год очень популярен благодаря римейку телесериала, который запустили в феврале, так что кэмп поставлялся в массы и все были в теме.) Текст написали Роберт Бентон и Дэвид Ньюман, авторы сценария фильма «Бонни и Клайд», который должен был выйти в 1967-м. (Много лет спустя я прочитал интервью с ними в Film Comment, где они говорили, что гангстерский мир 30-х и андеграунд 60-х были «странным явлением, подхваченным и популяризированным средствами массовой информации», а еще что они были потрясены, когда выяснилось, что реальная Бонни Паркер жутко мечтала о славе – посылала свои стихи в газеты и так далее. Ньюман сказал: «Важен был собственный стиль – Бонни и Клайд были как Эди Седжвик и прочие “суперзвезды” Энди Уорхола. О них много пишут, но никто не знает, почему – они просто выходят за рамки, этакие эстетические изгои».)

Так что, когда мы с Генри пошли на труменовский бал, близких отношений у нас уже не было. Поначалу охлаждение было медленным, постепенным, но в июне 1966-го прошла Венецианская биеннале и случилась настоящая трагедия. В то время мы еще много разговаривали по телефону – почти каждый день. В смысле, я говорил с ним за день до того, как он вылетел в Египет, и все было как обычно, ла-ла-ла, счастливого пути. А на другой день я читаю в New York Times, что его пригласили куратором на Венецианскую биеннале. Мне даже не сказал!

Поначалу я был ужасно обижен этой его скрытностью, и когда меня спрашивали, что рассказывал о выставке Генри, я говорил: «Какой Генри?» Потихоньку я это пережил: ему можно было простить то, что он не взял меня на биеннале (он выбрал Хелен Франкенталер, Элсворта Келли, Джулса Олицки и Роя Лихтенштейна), – это его дело, – но почему мне не сказать-то было? Мы с тех пор друг с другом стали намного сдержаннее, хоть и были весьма дружелюбны – вот в ноябре даже на маскарад Капоте пошли вместе.

Генри приехал забрать меня на «Фабрику», и все столпились, чтобы посмотреть на нас в смокингах – так мной гордились, что я приглашен. На Генри была маска с его собственным изображением, а на мне – большие темные очки и огромная коровья голова. Подолгу я ее не носил – очень уж неудобно. Черно-белое решение вечеринки было придумано Сесилом Битоном и очевидным образом повторяло сцену в Аскоте из «Моей прекрасной леди», которую он же оформлял.