Отец не доверял людям, сомневался в существовании бескорыстия, искал подвох во всём, с чем имел дело, и не считал нужным этого скрывать. Он выводил из себя учителей и врачей, перессорился с половиной друзей и коллег, называя паранойю осмотрительностью, а резкость — искренностью. А ещё он ревновал жену. Не проходило и месяца, чтобы на его очаровательную, его любимую, его единственную Дейзи не обрушивались обвинения — беспочвенные, но настойчивые, упрямые, беспощадно мотивированные.
Уже позднее Мэй догадалась, что за этими сценами, за их пугающей неподвижностью (мать — застыла на диване, отец возвышается над ней и бросает в лицо холодные злые слова) скрывается любовь, не менее жестокая к охваченному чувством пленнику, чем к женщине, чей удар он так отчаянно пытается предугадать и едва ли не спровоцировать. Просто потому, что, нанесённый неожиданно, этот удар его убьёт. Любовь, замешанная на едкой неуверенности в себе. Повзрослевшая Мэй научилась понимать отца и сочувствовать ему. Но это было гораздо позднее. А тогда, в детстве…
Первой о разводе заговорила бабушка. В тот самый день, когда у старшей внучки обнаружился редкий дар. Родители не слушали: сохранить семью ради двух маленьких дочерей казалось более правильным. И ещё три года после первых эмпатических всплесков всё оставалось по-прежнему. А потом обострение чувствительности Мэй совпало с родительской ссорой. И десятилетняя девочка узнала, что мама, оказывается, умеет злиться. И обижаться — горячо и болезненно. И прятать слёзы в глубине сухих грустных глаз. Узнала, что слова — это оружие, и от того, как оно поражает цель, можно получать удовольствие: радоваться собственной ловкости, стыдиться этой радости и упиваться этим стыдом, пьянея от каждого выпада и стремительно теряя способность и желание остановиться. Узнала и почувствовала больше, чем могла выдержать.
Нервного срыва дочери хватило для того, чтобы родители пересмотрели свои взгляды на важность полной семьи для благополучия детей и всерьёз задумались о разводе.
Дочь тоже сделала выводы. О том, что слова не только помогают понять друг друга, но и легко рвут любые ими же созданные связи. Отец ни разу не ударил маму, ни разу не проявил физической грубости, но чувство, казавшееся нерушимым, сгорело и осыпалось пеплом из-за простых слов. Из-за честно высказанных подозрений.
Мэй отошла от зеркала и нежно поцеловала маму в щёку.
— Люблю тебя. Не сердись, ладно?
Девять лет назад она получила новое оружие. И после смерти бабушки всё чаще пускала его в ход. Не против близких — для них уже тогда было слишком поздно что-то менять. Но против тех, кому не стоит, никогда не стоит становиться близкими.
* * *
Эш нагнал Криса у самого выхода из зала. С трудом удержался от соблазна схватить вёрткого мальчишку за шиворот и вместо этого, не полагаясь на оклик, опустил руку на острое плечо. Крис даже не вздрогнул — значит, Эшу не показалось, и его приближение действительно заметили. Просто решили не подавать виду и сбежать. Да что, чёрт возьми, происходит?
— О, привет, Эш! — улыбнулся Крис так солнечно, будто действительно рад был встретить музейного наставника, а не пытался смыться от него, едва увидев.
— Привет, стажёр.
Это обращение, вот уже несколько месяцев неактуальное, заставило Криса нахмуриться — едва различимо: лишь дрогнули брови и губы на мгновение сжались. Но Эш слишком внимательно следил за его лицом, чтобы не заметить. Похоже, он не ошибся, и дело действительно в странно прервавшейся стажировке. Вот только едва ли это упрямое стихийное бедствие так просто раскроет карты.
— Уже уходишь?
С начала праздника едва ли прошёл час — рановато для отступления.
— С чего бы? — Крис развернулся к собеседнику, отказываясь от попытки к бегству. — Просто искал кое-кого.
— А тебя искала Джин. Хорошо, что не разминулись.
— Ну надо же! — Удивление было слишком нарочитым, чтобы ему стоило верить. — Что-то случилось?
— Забавно, что об этом спрашиваешь ты, — усмехнулся Эш. — Насколько я знаю, нет. Просто давно не виделись. Ты как вернулся из Лейска, стал совершенно неуловим.
Крис фыркнул, бросил короткий взгляд на дверь зала и шагнул туда, где, ещё скрытая за толпой, в компании нескольких сокурсников ждала Джин. Шагнул за мгновение до того, как Эш указал направление.
— Как в музее дела? — полюбопытствовал Крис. — Не завернул департамент твою идею с реконструкцией?
— Пока нет, — улыбнулся Эш, оценив отвлекающий манёвр. — Но они ещё окончательного проекта не видели. Комиссия через неделю. А ты сам не хочешь глянуть? Вдруг я что-то упустил.
Крис рассмеялся.
— Не перегибай палку, Эш. Можешь просто спросить, не собираюсь ли я вернуться в музей. Предположение, что тебе офигеть как нужна моя помощь, звучит слишком глупо, чтобы я повёлся.
Оружейник удовлетворённо хмыкнул. Он ожидал, что мальчишка начнёт юлить, но Крис, похоже, не был расположен к ритуальным танцам. Тем лучше.
— Так ты вернёшься?
— Нет.
Ответ прозвучал спокойно и твёрдо. Так, будто к нему готовились заранее. Будто реплику из одного короткого слова старательно репетировали перед зеркалом.
