— Всё нормально, Мышь, — поспешил заверить Крис. — Я сам виноват. Но вообще обычно меня сложнее вывести из строя. Спрашивай. Твоя очередь.
Она почти не думала над вопросом:
— Ты сказал, я могу сделать что-то, о чём ты пожалеешь. Что ты имел в виду?
Крис помедлил. Спрыгнул с балюстрады, прошёлся вдоль пруда, рассматривая пышные цветочные кусты и чувствуя взгляд Мэй — одновременно любопытный и смущённый. Заговорить оказалось неожиданно трудно.
— У моего… диагноза… — он прокашлялся, чтобы прогнать подобравшееся к горлу волнение, — есть неприятные эффекты, которых мне хотелось бы избежать.
О самом факте его болезни доподлинно знала только Джин. Даже Кристине и Рэду приходилось довольствоваться тщательно отфильтрованной информацией и собственными догадками. Он согласился признать слабость перед теми, кто смотрит слишком внимательно, чтобы её не заметить. Признать, объяснить, создать видимость контроля. До сих пор это было пределом его откровенности.
— Ещё более неприятные? — Мэй выразительно хмыкнула.
— В некотором роде.
То, о чём он должен был сказать сейчас, не раскрывалось никому. И мысль о том, что уже завтра правда может разлететься по университету, едва не заставила Криса передумать. Достаточно было представить, что начнётся, если семья узнает об этом не от него — и язык прилипал к нёбу.
Да нет же, чёрт возьми! Всё как раз наоборот.
— Обычно я просто чувствую поля, — проговорил Крис. — Колебания и всякое такое. Иногда моё поле из-за этого начинает глючить… ну, ты видела. Иногда я чувствую чужие эмоции. А иногда… Редко, но… — Он медленно вдохнул и не заметил, как задержал дыхание. Мэй не торопила. Её поле излучало спокойную сосредоточенность — или Крис вообразил это по контрасту с собственным полем, и мыслями, и сердцем, которое наливалось болезненным огнём. — Когда воздействие слишком сильное, и у меня не получается его контролировать… Иногда я сам начинаю испытывать эмоции, которых не должно быть. Не мои, не чужие… Что-то другое, непонятно откуда взявшееся…
Крис говорил и чувствовал, как балкон кренится и предательски дрожит под ногами. Он снова присел на бортик пруда, запустил руки в волосы и улыбнулся, гоня наваждение. Он не думал, что когда-нибудь станет говорить об этом. Не думал, что это снова будет проблемой. Что он снова потеряет доверие к собственным ощущениям, собственной выдержке, собственному полю. Что не захочет больше жить с этим наедине. Разочаруется? Отчается? Устанет? И решит, что даже самые привычные доспехи иногда нужно снимать — чтобы убедиться, что под ними ещё осталось что-то живое. Что-то, что может болеть и бояться.
— А где эмоции — там и действия, — закончил он тихо. — Таких как я неслучайно держат под надзором. Считается, что психика не справляется с постоянным напряжением поля и восприятием чужих эмоций, и из-за этого возникают немотивированная агрессия и прочие странности — как способ сбросить накопившуюся энергию. Но это не так. Они появляются сами по себе. Это как химическая реакция, когда из-за наложения полей и эмоций образуется что-то новое. И ты можешь потеряться, а потом найтись и не вспомнить, почему на тебя так странно смотрят, или почему ты в больнице, или почему у тебя руки в крови. Потом, конечно, вспоминаешь. Как бил, как злился — но не почему злился…
Доспехи не снимались — отдирались с кожей. Но Крис остро нуждался в этой боли. И в страхе — пьянящем, головокружительном чувстве уязвимости. Он падал, и лёгкие заполняла странная пустота. Будь что будет. Будь. Что. Будет.
Мэй смотрела на него широко распахнутыми глазами, и в черноте зрачков плескались новые вопросы, которые не могли не прозвучать. Крису казалось, что он уже слышит их.
«И на что ты способен в таком состоянии?»
«Ты уже срывался? Ведь так? Это же было?»
Он чувствовал себя клубком пряжи: ещё плотным и упорядоченным, но стоит потянуть за конец нити…
«Что ты сделал?»
«Что ты можешь сделать?»
«Ты опасен? Для других? Для меня?»
«Ты опасен для меня?»
«Ты можешь причинить мне вред?»
Он знал, о чём она спросит. И знал, что ответит. Потому что обещал говорить правду.
«Да, я могу причинить тебе вред», — подумал Крис.
— Твоя очередь, — сказала Мэй.
Он опомнился быстро, дёрнул плечами, будто сломав тонкую корочку льда, привычным движением растрепал волосы, превратившись в себя прежнего — лёгкого и беззаботного мальчишку, у которого нет и не может быть проблем, кроме, разве что, заваленного экзамена.
Мэй перевела дыхание. Его слова обрушились на неё снежной лавиной, ошарашили, спутали чувства. Но всё это отступило перед впечатлением, которое произвёл на неё его взгляд — космически тёмный взгляд человека, неожиданно ощутившего, что падает в глубокий заброшенный колодец. Желание зажмуриться уступило рефлекторной реакции — протянуть руку, удержать. С остальным можно будет разобраться потом.
— Короче, это как Вектор, только встроенный и бесполезный, — подытожил Попутчик уже почти спокойно. — И кроме тебя об этом никто не знает.
