— Я же сказал, не для женских ушей разговор, — проворчал он. — Пока я тут лежу, Адалрик едет в Дитлин. Только и хорошо, что через Вилтин они не пойдут, южнее возьмут, а мы через отцовское графство их опередим. Выехал Адалрик?
— Ещё нет. Сегодня собирался, — отозвался Вир.
— Вот и славно.
— Ты никуда не можешь ехать! — запротестовала Нора. — Ты ранен, твоя рука! Вир, скажи ему!
Оборотень покачал головой.
— Рану растрясёшь, — сказал он. — А так — хорошо рассудил.
— Плевать! — стукнул кулаком по постели Клос. — Время, Вир, время!
— Ваша милость, пошлите за Клеменсом, — посоветовал Вир.
— Но…
— Прошу вас, ваша милость.
Нора послушно вышла, притворила за собой дверь.
— Ты поедешь со мной? — услышала она азартный голос мужа.
— А то. Всё готово, отряд только приказа ждёт.
Врени проснулась, когда солнце было уже высоко, хоть и не перевалило ещё за полдень. Лагерь наполнился шумом, смехом, руганью, суматохой. Она выглянула наружу. Жизнь вокруг кипела, туда-сюда сновали люди, одетые примерно так же, как и Увар давеча. Сам главарь как раз проходил мимо её шатра.
— А, — поприветствовал её Увар. — Проснулась. Завтракай и собирайся. Сегодня едем.
— Сегодня?!
— А ты как думала? Давай-давай, Нифан — это брат Иргая — поймал посланца. Серый велел передать, мол, приедет и с ним какой-то хмырь будет из благородных. Наниматель, небось.
— Клос, — сказала Врени.
— Кто?
— Клос, один из сыновей графа цур Вилтина, — пояснила цирюльница. — Муж дочери барона цур Фирмина.
Увар хохотнул.
— Вот так новость! Лет семь назад мы в Вилтине погуляли на славу.
Врени вопросительно посмотрела на наёмника. Тот кивнул.
— Да, нас там не добром должны помнить. Иди вон туда, тебе Дака поесть даст.
Врени послушно поднялась и пошла к котлу, возле которого давешняя девица в шали соскребала с котла остатки каши. Увидев Врени, она заулыбалась и пихнула цирюльнице в руки плошку.
— Ешь, — с чужим жёстким акцентом произнесла она. — Ты лекарь?
— Лекарь, лекарь, — со вздохом согласилась цирюльница, беря протянутую вслед за плошкой ложку и ломоть хлеба. Каша оказалась вкусная, со странным привкусом незнакомых трав.
— Добро, — кивнула девица.
— Добро, — согласилась Врени.
— Лошадь знаешь? — спросила Дака.
— Лечить или ехать? — осторожно уточнила цирюльница. Дака расхохоталась, открывая крепкие белые зубы.
— Лечить не умеешь? — спросила она. — Верхом сможешь?
— Плохо смогу, — призналась Врени.
— Плохо, — заявила девица. — Ехать долго. Устанешь.
Врени пожала плечами.
— Я с вами не напрашивалась.
— Следить буду, — посулила девица.
— Чтобы не сбежала? — хмуро спросила цирюльница.
Дака снова расхохоталась.
— Чтобы не свалилась! — объяснила она.
К ним подошёл Увар, задумчиво почёсывая свои волдыри.
— Наелась? — спросил он. Врени кивнула. Дака отобрала у неё пустую плошку.
— Иди, — сказала она. — Сама помою.
Врени доела хлеб и поднялась на ноги. Потом покосилась на Увара.
— Давно у тебя рожа-то такая? — спросила она.
— Чего?
От удивления наёмник захлопал белёсыми ресницами, как-то даже помолодев.
— Рожа, говорю, давно такая?
— А, не обращай внимания. К зиме заживёт.
— Оно и видно.
Врени покопалась в сумке. Тот спятивший знахарь в Латгавальде проиграл брату Полди много чего полезного.
— На, — протянула цирюльница Даке пучок трав. — Заварить сможешь?
— Сумею, — отозвалась та, подозрительно разглядывая траву.
— Ну, так сделай. Тряпка найдётся чистая?
— Найдётся.
— Ты чего, Большеногая? — нахмурился Увар.
— Время ещё есть, сам говоришь. Тряпку смочим, будешь рожу протирать.
— Да зачем это? — отпрянул наёмник.
— Затем, что на твою рожу смотреть страшно! — отрезала цирюльница. — В порядок приведёшь.
— Я тебе не девица, — рассердился наёмник, — за лицом следить!
— Какая там девица! Твоей рожей детишек пугать!
Увар хохотнул.
— Отстань, Большеногая!
— Не спорь, — вдруг вмешалась Дака. — Лекаря слушать надо. Тогда все будут слушаться.
Увар сплюнул и отошёл.
— Дел мне будто других нет, — бросил он через плечо.
Дака снова расхохоталась.
— Знаешь, что с ним? — поинтересовалась она. — Мы думали, хворь.
— Кожа слишком бледная, — коротко отозвалась Врени. — На солнце сгорает.
— Хороший лекарь, — кивнула Дака. — Фатея полечишь?
— Кто такой Фатей? — спросила цирюльница.
Дака отвернулась и звонко закричала:
— Фатей, Фатей! Иди сюда, Фатей!
На зов из-за какого шатра прибежал голый по пояс мальчишка в таких же штанах, как на Даке, но со здоровым ножом на поясе. Двигался он как-то неловко, сковано.
— Фатей, вот лекарь, — сказала Дака и добавила что-то на незнакомом языке.
Потом повернулась к цирюльнице.
— Дурной. В погреб лазил в деревне. Поймали. Спину покажи, Фатей!
Мальчишка насупился, но послушно повернулся спиной.
Цирюльница крепко выругалась. Мальчику исхлестали всю спину, не оставив ни одного чистого клочка. Кое-где раны воспалились. Другой бы на его месте еле ползал, а этот ничего, ходит.
— И ниже спины то же самое, — добавила Дака. — Фатей…
Мальчишка неловко отпрыгнул, повернулся к ним лицом и что-то сказал на незнакомом языке. Дака рассердилась.
