— Вы знаете, я в революцию пришел в тридцать восемь, — так-то в сорок девять, но не говорить же, что я скостил себе одиннадцать лет. — На два года старше вас сегодняшнего. И шестнадцать лет работаю. И считаю, что должен еще многое успеть. Как минимум, увидеть новую, социалистическую Россию.
Он очень серьезно посмотрел мне в глаза. Похоже, я сумел его немного встряхнуть.
— И я знаю, какую работу вам поручить. Вы поедете в Швецию.
— Но я не знаю языка! — отгородился он от меня ладонями. — Я только немного читаю по немецки!
— Выучить! Поначалу он вам и не потребуется, вы будете комендантом фаланстера, там живут только наши эмигранты. Ваша задача — привести все в порядок. Дежурства, чистота, занятия спортом, работа мастерских. Никакой политики, чистая администрация. Беретесь?
Несколько секунд он думал, а потом кинулся как в воду:
— Да, товарищ Сосед.
— Ну вот и отлично, товарищ Коба.
Зима 1915
Замотавшись офицерским башлыком, Митя с унтером ехали в тыл на санках. Точнее, в Кельцы, ближайший крупный город, где надлежало забрать на корпусных складах имущество для саперов, а на почте — посылки для офицеров.
Отлучка с фронта, пусть и недалекая, всегда лучше, чем сидение в окопах или поблизости от них и как только они переехали мост за деревней, Митя повеселел.
Целый месяц его команда почти без перерыва рылась в заледенелой грязи, пробивая траншеи и сапы в сторону австрийцев. Измотанные солдаты засыпали на любом пятачке лежа, сидя или даже стоя, лишь бы куда прислониться. Порой, чтобы закончить работу, их приходилось расталкивать одного за другим.
В Кельцах заметно окрепла Митина нелюбовь к интендантскому племени — полдня он ругался со складскими, поскольку сопроводительные бумаги в полку выписали “не так” и пришлось тащиться в штаб корпуса за разрешением. И кого он там встретил? Надутого подполковника из Болгарии, который откровенно обрадовался возможности отыграться за свое унижение под Одрином и начал Митю иезуитски мурыжить.
Закончилось все, когда Митя непроизвольно поправил кобуру — подполковник сперва побелел, потом налился дурной кровью и только собрался заорать, как на сцене появилось новое действующее лицо:
— Митя! Дмитрий Михайлович! Прапорщик Скамов!
В дверях стоял генерал-майор Болдырев.
— Я здесь по квартирмейстерской части, — рассказывал он после нагоняя подполковнику, — а Егор севернее, батальоном командует, строевой ценз зарабатывает. Ну и ордена, как водится. Ты сам-то как?
— Да как все, Лавр Максимович. Первый порыв прошел, рутина, труды и лишения. И у всех одна надежда — вот разобьем немца и тогда!
— Да, заметно. Все утомлены, а смену частей для отдыха до сих пор толком не наладили. Да, кстати, ты же автомобиль водить умеешь?
— Конечно, АМО, и легковую, и грузовик.
— Тогда, если тебе интересно, сходи в строевой отдел, там записывают желающих в автобронеотряд. Все повеселей, чем в окопах сидеть. И вот еще что, болгарский орден лучше не носи.
— Почему?
— Болгария вчера вступила в войну на стороне центральных держав.
Вот и весь разговор, встретились на бегу, попрощались и снова за дела. Записался кандидатом в автоотряд и вперед, на явку.
Аптека “На Краковской” стояла, как и полагалось, на Краковской и остро пахла лекарствами. Митя улыбнулся, увидев среди рекламных плакатов “Алка-Зельцер — патентованное средство от похмелья!”
— Что будет угодно пану офицеру? — в точности подходивший под описание аптекарь вежливо наклонил голову.
— У вас продается австрийский шкаф? — сразу бухнул Митя, а в голове мельком пронеслось “Господи, кто только придумывает такие дурацкие пароли?”
— Шкаф продан, — с достоинством сообщил фармацевт, — остались только железная кровать и тумбочка.
Отзыв сошелся, четырехзначные цифры у обоих дали нужную сумму, и Митю нагрузили несколькими тючками газет. Разных, снаружи совсем благонамеренных, внутрь засунули нежелательную в окопах “Правду” и запрещенные к печати речи думцев, а еще глубже откровенную нелегальщину, только для своих.
На почте поверх газет накидали посылок, все больше с теплыми вещами, сани со всем богатством увязали, подоткнули и тронулись обратно в полк, под мысли о сволочном интендантстве.
Ну как так, морозы начались еще в ноябре, а солдаты в шинелях и все. Ни рукавиц, ни теплых поддевок, ни даже байковых портянок, тюки с которыми Митя видел на складе. Неужели никто не догадался, что после осени непременно наступит зима? Свинство, настоящее свинство. В передовых линиях мучение — окопы мелкие, двигаться для сугреву нельзя, подстрелят. А спать на холоде даже с ужасной усталости невозможно, разве что забыться на минуту-другую. Офицеры, кто поразумнее, сквозь пальцы смотрели на многочисленные нарушения формы одежды и появление на солдатах валенок, меховых жилетов, вязаных варежек и шарфов. Но все равно, бедолаги, не имевшие таких вещей, то и дело попадали в лазареты с обморожениями.
