В полку Митя вызвал еще двоих унтеров, передал им предназначенное для саперов и не предназначенное для офицеров. Унтера в команде подобрались призванные из артелей, их передали Мите на связь при первом же контакте полгода назад. Один эсдек, второй состоял в партии социалистов-революционеров, а третий, так сказать, сочувствующий, и уже сегодня “Правда” и листовки разойдутся по ротам, будут зачитаны до дыр, а потом скурены, для конспирации.
Офицеры тоже порадовались газетам и речам, и с радостным гулом кинулись обсуждать последние новости.
— Болгария, господа! Как там ваш орден, Дмитрий Михайлович? А, ловко, ловко, вовремя сообразили!
— Прислали три бутылки коньяка, шустовского. Прошу ко мне на партию в железку.
— Брата убили. В деле под Коломыей.
— Бросьте, капитан, все там будем.
— Нет, сегодня я пас.
— Большие потери у австрийцев! Если так дальше пойдет, весну встретим в Будапеште!
— Если не перемерзнем до того времени.
— Ну, к чему этот пессимизм! Пойдемте лучше, покажу, что добыл на последней вылазке.
Митя ушел к себе, дежурно удивляясь, что никто из офицеров не выписал книг, не сел изучать местность. Все либо либо резались в карты, либо пили.
Осенью в одном из захваченных городков нашелся богатый винный подвал с уймой наливок и ликеров, так три или четыре дня подряд все офицеры пьянствовали. Хорошо хоть полк оставили в резерве, а то бы навоевали…
Но что выпивка, когда поручики, капитаны и полковники хвастались откровенным мародерством.
Первенство держали, безусловно, казаки. Митю просто поражала их страсть к разгрому — при наступлении на австрийцев полк несколько раз следовал за казачьими частями, и в каждом городке или усадьбе видел одно и то же: выломанные двери, разбитые стекла и зеркала, пропоротые пиками и шашками диваны и кресла. Зачем? И как в этих людях совмещается храбрость, воинская сноровка и бессмысленная порча всего, что нельзя унести с собою?
Впрочем, присвоить чужое горазды были все, без исключений, разве что именовали грабеж более приличным словом “очистка”. Некоторые солдаты, не имея возможности отослать нахапанное, месяцами таскали в вещмешках портьеры или подсвечники.
А офицеры, кто мог — отправляли в тыл повозку за повозкой, порой и сами уезжали сопровождать “ценный груз” и всеми силами старались зацепиться там, в тылу, на любой, самой завалящей должности, лишь бы подальше от фронта.
— Дмитрий Михайлович, вашбродь, самовар поставить? — радостно оскалился Митин денщик Ануфрий.
— Чего так весел?
— Письмо из дома, брат в плен попал.
— Чего же хорошего?
— Да как же не хорошо: мы тут под пулями-снарядами мерзнем, а он до конца войны целым будет!
Да, солдаты хотят в плен, офицеры в тыл… Как говаривал отец, “С таким настроением мы слоника не продадим”. И Митя снова задумался о том, почему все так плохо организовано. Чем больше он воевал, тем больше удивлялся. Первые, суматошные бои до установления сплошной линии фронта еще как-то объяснялись неопытностью или растерянностью, но бестолковщина продолжалась и через год после начала войны.
Среди офицеров попадались разные, и опытные, и трусливые, и распорядительные, и ленивые, и вообще никакие, но начисто отсутствовали отбор и осмысление. Неделю тому назад один из батальонов полка ночью атаковал австрийские позиции, атака захлебнулась в каких-то пятидесяти метрах от цели. Просто потому, что поздно вступила артиллерия и не поддержали соседи. Но австрийцев потрепали и командир батальона предлагал повторно атаковать сразу же, пока они ослаблены, часть укреплений разрушена и система обороны вскрыта.
Однако решили иначе. Ждали два дня, потом, поздно вечером, прислали новый приказ, один в один с первым. Офицеры равнодушно пожали плечами, отметили в своих записках направления и цели, а с утра подняли роты в атаку. Австрийцы же за это время еще глубже врылись в землю, изменили позиции пулеметов и легко отбились. Злой насмешкой судьбы стала смерть батальонного командира, предложившего верное решение — его убило осколком прямо на наблюдательном пункте.
Такое впечатление, что в штабе полка не читали рапорта о первой атаке и предложений об организации второй. Никто не озаботился установить причины провала и не подумал о том, как лучше решить задачу. Результат — только новые потери.
Митя вздохнул. Из дюжины новых прапорщиков, прибывших в полк за три месяца, в строю не осталось ни одного, десять убиты, двое ранены и отправлены в тыл. Да и толку от тех прапорщиков — курсы шесть месяцев, возраст юношеский, ни солдатам приказать, ни происходящее понять. Впрочем, Митя тоже прапорщик не кадровый, но хоть постарше да успел немножко набраться опыта.
А награждения? Летом поручик Морханов со своей ротой целый день отражал атаки австрияков, одну за одной. Рассказывал потом:
— Четыре раза подходили к нашим окопам! Вот глаза уже видны! Рота открыла прямо-таки ужасный огонь! солдаты выцеливали офицеров и фельдфебелей, на верный выстрел подпускали. Ох и накрошили мы их! Передние как подкошенные падали, а задние все так и перли, у меня волосы дыбом стояли от этого ужаса!
