— Сейчас война, и все должны нести жертвы на благо государства.
— Так почему же их не несут князь Орлов или графиня Менгден? А-а-а, наверное, потому, что первый друг императора, а вторая фрейлина императрицы?
— Я бы попросил вас сменить тон.
И тут я взвился.
— Из артелей призвали всех годных, весенний сев еле-еле вытянули, а что будет с уборкой урожая осенью, просто не представляю! А при таких организации перевозок и распределения в городах реквизиции помогут вам, как мертвому припарки. Вы сохраняете хорошие отношения с сотней-другой человек, но делаете врагами пятьдесят миллионов, самых законопослушных в империи! У российского правительства просто фантастическая способность рыть себе яму, социалисты со всей их пропагандой не сумели бы так настроить деревню против власти! Если вам не нравится мой тон сейчас, боюсь, осенью вам еще больше не понравится тон крестьян!
Столыпин резко встал и указал на дверь.
— Никаких изменений в политике правительства не будет. А вас я попрошу остаться в Москве, под полицейским надзором до особого уведомления.
— Отличная идея, убить вестника.
— До свидания.
Чуть дверью не хлопнул. А в приемной статс-секретарь Крыжановский со змеиной улыбочкой, и поклонился так издевательски, сука. Гадом буду — его идея, и наверняка с перекупщиков денег слупил, лоббист херов.
Лето 1915
Хорошо хоть я до конфликта со Столыпиным книгу закончил, что мне Зубатов насоветовал. Сел ее писать как раз, когда Митя пропал, чтобы как-то работой отвлечься, вот почти полгода и скрипел пером. Тут же как, каждую правку вычитай, отметку на полях поставь, старое вычеркни, новое впиши… через день работы весь лист зачеркнутый-перечеркнутый, из пяти страниц получается две.
Поначалу шло тяжко, потом приспособился через строчку писать и поля побольше оставлять и пошло-поехало. А еще Даша, бонна дочек, воспылала желанием освоить “Ундервуд” и по вечерам перепечатывала мои каракули, время от времени прибегая ко мне в ужасе.
И было от чего — я ведь все как помнил расписал. И войну, и тиф, и голод. И расстрелы почем зря, и контрразведки, и ЧеКу, и всеобщее остервенение. И как на каждом полустанке суверенная республика, в каждом порту интервенты, а в каждом доме реквизиции.
Не говоря уж о совсем дальнем будущем с Большим голодом, Большим террором и Большой войной. И Большой бомбой в финале.
Да еще настроение у меня хуже некуда, да еще выбешивало, что не на компьютере набираешь, а ручками-ручками, вот в тексте все и отразилось, жутковатая книжка получилась.
Сюжетец простой, взял я для основы биографию товарища Ленина — в некоем царстве, в тридевятом государстве, студент решил за брата-революционера отомстить, создал партию масонского типа, потом война, потом в подходящий момент подобрал власть у либеральных говорунов. Потом все передрались, кровавое месилово года на три, оппонентов и заложников пачками стреляли, а как политические противники закончились, принялись зачищать бывших товарищей. И все во имя высшей цели и всеобщего блага. С выходом на Оруэлла и атомную войну. Почти документальная вещь и, главное, никаких заклепочников в комментариях, я тут единственный попаданец (пока не доказано обратное).
Книгу на мои деньги издал Центросоюз, сразу массовым тиражом и копеечной ценой, фурор вышел необычайный. Публика и так всякую декадентскую фигню любила, война еще пессимизма добавила и тут известный визионер и футуролог инженер Скамов эдакий Апокалипсис выдает. Некоторые меня откровенно побаиваться стали — мало ли что в башке у человека, который такое выдумал. Критика, конечно, мямлила, что такое никак невозможно, кругом цивилизация, даже на фронте если и случается что-то похожее, то это единичные эксцессы.
Но пробрало всех, даже футуристов, еще бы, я ведь не постеснялся стырить что помнил не только у Оруэлла, но и у Платонова, Замятина, Хаксли и других. Писатель я не ахти, кривенько вышло, но восприняли как новый, невиданный стиль. Типа о таких страшных вещах гладким слогом никак нельзя.
Почти сразу ее издали в Англии, Франции и даже Германии. Несколько пачек книг отправили в шведский фаланстер. Встряхнуло этот террариум единомышленников — мама не горюй! Андронов и Коба писали, что эмигранты то ли восемь, то ли девять публичных дискуссий устроили, одна закончилась пощечиной, одна — натуральным мордобоем. Но ничего так, нужные мысли зашевелились, товарищ Урицкий, например, так прямо и заявил “Пристрелите меня, если я начну делать такое, как в книге”.
В фаланстере наскоро перевели “Кровавое колесо” на шведский и передали местным социал-демократам. Тех вообще проняло до печенок, и какая-то сволочь кинулась за милицией, в смысле, в Шведскую академию. Вот только Нобелевки мне и не хватало…
***
— Ловко, это они ворота и двери за полминуты вскрыли?
— Обученные, Митрич, — довольно усмехнулся Федоров.
Вернулся он из армии осенью, по ранению, и ходил с палочкой. И руководил службой безопасности Центросоюза. Вернее, конгломератом из артельных сторожей, десятка юристов, нескольких сотен боевиков и работавших под его крышей ребят Савинкова.
