Порез полностью

В столовой даже шум и запах овощей на пару не портят мне аппетит. Я беру поднос и жду, когда столовская работница в запотевших очках положит мне на тарелку сэндвич с запеченным сыром. Я вспоминаю, как Сидни однажды назвала его «сэндвичем с сырной печенью», и я иду к нашему столу, надеясь, что она будет там.

Но в столовой почти пусто: из наших остались только Дебби и Бекка. Я сжимаю края подноса и воображаю, как прохожу мимо своего обычного места в конце стола и сажусь рядом с Дебби. Как я улыбаюсь ей тренировочной улыбкой, на манер Умы, и начинаю разговаривать, как все остальные. Дебби скажет: «Здорово, просто здорово», – типа как она говорит Бекке, когда та съедает целиком фрукты и творог, и Бекка тоже впечатлится, и согласится с Дебби, что это здорово, и, когда мы потом пойдем на Группу, она побежит вперед и сообщит всем новость. Но я еще даже не добралась до стола, а они уже ушли.

Через несколько минут подходит Тара и ставит свой поднос на другом конце стола. Нос у нее красный, на лице пятна, и как только она замечает мой взгляд, козырек ее бейсболки опускается совсем низко. Она отделяет лист салата и салфеткой стирает с него соус.

В конце концов я встаю, беру свой поднос, прикрывая запястье рукавом, который я придерживаю большим пальцем, и сажусь напротив нее.

– Привет, – говорит она.

Я пытаюсь применить тренировочную улыбку, но не уверена, что выражение моего лица хоть как-то изменилось.

Потом мы обе сидим там, притворяясь, что едим. Я пытаюсь вспомнить, как люди начинают разговор, но в голову лезут только фразы из учебника по французскому для шестого класса. «Bonjour, Thérèse. Ça va?» – говорит Ги, мальчик в черном берете. «Ça va bien, merci. Et tu, Guy?»[9] – отвечает Терез.

Я решаю сделать глоток воды и потом просто сказать привет. Привет. Всего несколько букв. Ну хоть это-то должно у меня получиться. Я протягиваю руку к стакану. Рукав сползает, и мы обе видим повязку. Вода в стакане прыгает, когда я резко отдергиваю руку и сую ее под бедро.

– О, – только и произносит она.

Я кидаю на нее взгляд из-под волос.

– Ты в самом деле не врубаешься, да? – Голос у нее ласковый, такой же, каким она спрашивала меня тогда в туалете, точно ли я хочу, чтобы меня никто не трогал.

Я мотаю головой.

– Мы все творим что-то такое.

– С чего хочешь начать? – говоришь ты на встрече после обеда.

Я замечаю, что сегодня ты снова в своих изящных матерчатых туфельках.

– Кэлли? Может, расскажешь, как все было до твоего появления здесь?

– А разве… – Голос опять покидает меня. – Разве вы не знаете?

Ты стучишь ручкой по чему-то, что лежит у тебя на коленях: тут я вижу, что все-таки ты не выкинула мою папку.

– Нет, – говоришь ты. – Не знаю. Тут только то, что другие люди хотели рассказать о тебе.

Я прищурившись смотрю на папку: интересно, кто эти другие люди и что они обо мне рассказали.

Ты открываешь папку, потом закрываешь ее.

– Что тебе пятнадцать, что ты занимаешься бегом…

– Занималась.

– Извини?

– Занималась. – Откашливаюсь. – Раньше бегала.

Ты поднимаешь свою ручку.

– А вы все будете записывать?

– Не буду, если ты не хочешь. – Ты поднимаешь ручку и держишь ее навесу. – Тебе неприятно, когда я делаю заметки?

Я пожимаю плечами.

– Если неприятно, я не буду.

С чего-то вдруг я вспоминаю, как мой учитель алгебры, мистер Малкольм, раньше раздавал нам бланки контрольных, где было много пустого места, и говорил, что правильные ответы не будут зачтены, если мы не показали, как пришли к ним. И я представляю, как ты работаешь надо мной как над задачей по алгебре, деля меня на дроби, вычеркивая общие знаменатели, пока не странице не остается ничего, кроме одной строчки, где говорится, что «икс» равен тому, что там со мной не так. Ты решила задачу. Мне можно ехать домой.

– Так что скажешь, мне лучше не делать заметки?

– Не, нормально.

Ты чуть-чуть наклоняешься над своим планшетом; я рассматриваю твой пробор, идеально прямой и аккуратный. Ты выпрямляешься.

– Итак, с чего хочешь начать?

Я пожимаю плечами.

Ты ждешь.

– Все равно, – говорю я.

Ты кладешь ногу на ногу, не отводя от меня взгляда. Минутная стрелка на часах прыгает вперед раз, потом другой.

– Мой младший брат, Сэм, – произношу я в конце концов. – Это ему обычно достается все внимание от врачей и все такое.

Тут же становится понятно, что звучит это плохо.

– Я не против, – говорю я. – Он же болеет.

– Что не так с Сэмом?

– Астма.

Ты ничего не отвечаешь.

– Очень серьезная астма.

Ты не двигаешься.

– Он все время в больницах.

Ты по-прежнему не двигаешься.

– Поэтому он такой худой, и поэтому мы должны соблюдать чистоту. Но как брат он норм. – Наверное, предполагается, что я должна сказать что-то еще, но я жутко устала и слова кончились. – Ну вот и все, мне кажется.

Ты складываешь руки у себя на коленях.

– И как тебе с этим?

– С чем?

– С тем, что у тебя брат, который требует много внимания.

– Я привыкла.

Ты открываешь рот, чтобы что-то сказать, но я обрываю тебя.

– Это маме тяжело.

– Твоей маме?

– Она много беспокоится.

– О чем она беспокоится?

Я пытаюсь удобнее устроиться на диване. Все это говорение жутко выматывает.