Нет, нет, нет. Все не так. Тогда что же меня так привлекает в том, что теперь я могу рассказать ей все, сидя в черном на скамейке у ее могилы, нога на ногу, с сигаретой во рту? Даже то, чего всю жизнь стеснялась, я выкладываю сейчас легко и болтливо, как простодушный монах, решивший исповедоваться перед старшим по чину. Мой монолог продолжается и продолжается, раскручивается как лента Мебиуса. Я говорю все громче, словно боюсь, что она не услышит. Поясняю, тороплюсь. И вдруг вижу бомжа в телогрейке, он стоит неподалеку и смотрит на меня испуганно. А я не могу остановиться, все говорю и говорю. Он, видать, хочет выпить, вот и ходит по могилам в поисках полной рюмки водки, которую оставляют некоторые, кто приезжает на годовщины или просто привержены этому обычаю. «У меня водки нет!», – кричу я ему. Он смущенно уходит. Я продолжаю курить, глядя в серое небо. Говорить больше не хочется, магия улетучилась, я замолкаю. Вдалеке слышно воронье карканье.
Бомж останавливается, испуганно озирается, жалкий и оборванный. Этот его растерянный взгляд, в котором ни капли злобы, одно лишь смущение и что-то нежное, как у ребенка. От этого взгляда у меня кружится голова…
Валера часто звонит, когда мне неудобно, вот и сейчас то же самое. Мне хотелось посмотреть какой-нибудь фильм, что-то романтическое, осеннее. Но он не отстает, интригует, пытается вызвать интерес. Неужели нельзя просто сказать, что и как? Возникает желание сбросить звонок и во что бы то ни стало осуществить свой план, посмотреть ностальгическое кино…
Да, у меня кружится голова от этого взгляда, и я вспоминаю отвратительную историю, которую мне рассказал один диджей. Я тогда была очень молодая и часто ходила в ночные клубы. Он мне сразу не понравился, этот диджеишка, показался скользким и мерзковатым. Но зато я ему, видимо, приглянулась. Несмотря на холодность с моей стороны, он не отставал. Рассказал, что часто здесь играет – видимо, это была его главная приманка; после этого, наверное, многие девушки снимали трусики в туалете клуба, куда он их отводил. А может, ему было знакомо и другое укромное местечко, где можно отыметь девчонку под звуки техно… Какая романтика!
Этот скользкий диджей словно почувствовал, что мне будет интересно послушать именно это, не интересно даже, но что это меня взволнует и, может быть, возбудит. Я уверена, он хотел меня выебать, причем прямо там, в клубе, в туалете или в какой-нибудь подсобке, он наверняка знал это место как свои пять пальцев… Так вот, он рассказал мне, как его подруги однажды дали деньги двум бомжам за то, чтобы те отсосали друг другу. Какая низость, подумала я, заставлять за деньги и так униженных людей еще больше унижаться… Они небось еще и на видео это снимали! Я отшила его грубо, сказав, что мне не интересны ни его рассказы, ни он сам. Гадко ухмыляясь, скользкий диджей растворился в темноте, а я вздохнула с облегчением. Когда вернулась домой из клуба, онанировала, представляя себе полную мерзости сцену с двумя бомжами, которым заплатили. Я была полна отвращения к самой себе, словно это я их вынудила заниматься этим…
Не знаю, что на меня нашло, просто вспомнилась эта гнусная история с диджеем, а причиной послужил бомж, что стоит вон там, чуть вдалеке, глядит своими водянистыми, детскими глазами и не уходит. До чего же у него волнующий взгляд! Я окликаю его, он подходит, я протягиваю ему сторублевую, он хватает ее и, не сказав ни слова, убегает, словно боится, что я передумаю и заберу. Или потребую от него какой-нибудь гнусной услуги…
Но я могу хорошо контролировать себя. И, хоть порноманка, не принимаю извращений, которые заставляют кого-то страдать или унижают. Исключение – откровенно сказочные истории маркиза де Сада, который столько лет был заперт в тюрьмах, и оттуда, как мог, мстил своим тюремщикам. Все его ужасные сказки – это завуалированное желание отомстить. Но ему удалось показать зло во всей уродливости и порочности, на которую только способен писатель. И разве не прекрасно, что у него была эта милая привычка – бросать розы в грязь? А также кормить возбуждающими конфетами проституток. И, возможно, заниматься любовью со своим лакеем. Наверное, у его лакея были возбуждающие, сильные, округлые бедра как у балетного танцора, он входил в спальню маркиза, покачивая ими, как спелыми грушами. Еще он наверняка носил такие рейтузы, белые и обтягивающие, придающие больший объем формам.
Я еду в грязноватом автобусе с кладбища и, представив сцену с лакеем и маркизом де Садом, возбуждаюсь все сильнее. Вот лакей медленно снимает свои тугие белые рейтузы, и я кончаю, даже не прикасаясь к себе, у меня там очень мокро и липко, лицо вспотело, волосы спутались. Прихожу домой и сразу же иду в ванную – отмыться от этой липкости.
Я досадую, негодую и спрашиваю Валеру в нетерпении:
