На следующий день я повторяю эксперимент ― но уже не оставляю сыр или хлеб на подоконнике, а только на полу в комнате. Сижу и терпеливо жду в кухне, в теплой куртке и шапке. Зачитавшись вторым романом Уэльбека, который я тогда купил – «Возможность острова» – вздрагиваю от скребущих звуков. Неужели это она? Осторожно выглядываю из кухни ― да, она, подбирает крошки от сыра и хлеба. Ей становится интересно, что лежит в углу ― в свете солнца эта вещь заманчиво блестит ― подарок знакомых из Таиланда, безвкусная парная статуэтка, изображающая толстожопого парня и худосочную девушку, одетых в национальные костюмы. Их блеск привлек любопытную птицу. Я подкрадываюсь к окну и захлопываю его. Ворона, встрепенувшись и поняв, что в ловушке, начинает метаться по комнате и хлопать крыльями. Она налетает на окно, силясь вырваться наружу. Она удивлена этой преграде, ведь она видит тот мир, которому принадлежит, и не понимает, почему отделена от него. Я приношу из кухни еще кусок сыра и кидаю его на пол, отхожу подальше, чтобы ворона не боялась. Она пикирует на сыр, долбит его своим клювом и тут же гадит на пол. Я чувствую, как ей неудобно здесь ― даже несмотря на сыр и тепло. Она хочет обратно, в свой дискомфортный, полный опасностей, но все-таки привычный мир.
Я просматриваю новый видеоролик: средь бела дня на пустом пляже пьяная девица трахается с парнем. Сначала она наверху, потом он на ней. Его белая, гладкая задница подергивается от поступательных движений. Я возбуждаюсь и мастурбирую… Когда все кончено, я снова прокручиваю видео: только теперь замечаю, что оно без звука, и половые органы заретушированы, как в японском порно. Это обстоятельство смешит меня: неужто им тоже не чужда стыдливость? Или это было сделано по другим соображениям? Но каким? Я уже хорошо знаю, что у нового поколения, за которым я с таким интересом подглядываю, совершенно иное представление о морали, особенно сексуальной. Я давно поняла, что для них потрахаться на людях, в компании, например, малознакомых людей (на вечеринке или на дискотеке в туалете) стало абсолютно привычным делом. Да и разве этого не было раньше, до начала дигитальной эры? Мало, что ли, было людей, которые делали это в публичных и прочих местах, на виду у всех? Просто сегодня стали все чаще это снимать и выкладывать в интернет, вот и вся разница. Но зачем тогда ретушировать половые органы? С одной стороны, они не стесняются трахаться на людях, не против того, чтобы их снимали на видео, возможно, даже посторонние люди. И вдруг эта ретушь. Как это объяснить?
Кстати, видео неожиданно оказывается смешным: на протяжении всего времени, что длится ролик, люди разных возрастов, все мужчины, наверное, друзья, с интересом крутятся вокруг трахающейся парочки, все как один снимают или фотографируют их на камеры мобильных телефонов. У одного есть даже фотоаппарат. Но больше всех меня занимает один парень, совсем еще ребенок, лет, может быть, четырнадцати, он тоже крутится вокруг совокупляющихся и при этом паясничает. Одетый в худи и солнцезащитные очки, он носится кругами, внезапно падает, потом резко подскакивает, словно его ущипнули, опять падает в песок, поднимая облако пыли. В его руках оказывается какая-то палка, он «стреляет» из нее по совокупляющейся паре. Именно этот паяц разряжает атмосферу непристойного, вульгарного действа, коим является половой акт у всех на виду. Именно он, маленький шут, превращает все в плоскую, но игру, в представление, над которым надо смеяться. Трахающийся парень, когда его лицо дается крупным планом, показывает средний палец. Как ни странно, этот пошлый жест тоже заставляет меня захохотать.
Помимо благодарности юному шуту, я также благодарна автору этого видео за то, что он заретушировал процесс совокупления, показав лишь его набросок. Да, я неисправимо старомодна: я до сих пор делю изображение на пристойное и непристойное. Но тот, кто снимал и потом ретушировал (я уверена, что это один и тот же человек), неужели он такой же старомодный, как я? Риторический вопрос. Я никогда не узнаю о его мотивах, и это несказанно огорчает меня.
И все же я пытаюсь загнать ее в угол. Она выпархивает и грозит мне клювом, хоть и остерегается на меня нападать. Я всего лишь хочу ее разглядеть, приблизиться как можно ближе к ней, не трогая ее. Как объяснить ей это? Я хочу увидеть ее глаза, ее большой клюв, которым она только что грозила мне, ее когтистые лапы, ее оперение ― все эти детали я хочу разглядеть как можно лучше. Но она не понимает. Она боится меня. Грустно вздохнув, я приношу с кухни последний кусок сыра и открываю окно.
Окно открыто ― ворона понимает это по вихрю морозного воздуха, тотчас ворвавшегося в комнату, от волнения она бьет крыльями, но я стою между ней и окном, между ней и ее свободой. Я протягиваю ей кусочек сыра, который она боится взять, он лежит в моей ладони…
