Они бежали по длинному прямому, но невероятно тёмному коридору, плавно переходящему в пещеру. Его каменная кладка, покрытая узорами, обростала мхом болезненно жёлтого цвета. С потолка свисали каменные фигуры, похожие на людей и животных. Складывалось впечатление, будто все те, кто пытался пройти здесь, неведомой силой приросли к потолку, став его частью. Константин очень часто бросал огненные шары для освещения. Пусть они не давали много света, но это было единственным выходом, ведь он не знал заклинаний освещения. Да и были ли они? Возможно в книге и нашлось бы что-то, но не было времени на поиски. Они бежали, то и дело оглядываясь в сторону храма, ожидая преследования. Но никто не пошёл за ними следом, лишь некое эхо разносилось по пещере. "Вы уже полны боли и отчаяния! Все пути ведут к нам!" – всё, что смог разобрать Константин.
Вокруг была гнетущая темнота. Чёрная, словно материальная. Она смотрела на них, дышала, словно огромное, древнее существо со своим, чуждым людскому, разумом. Люди, бродившие в ней, были столь слабы и ничтожны, что она их практически не замечала. Лишь слабые всполохи магического пламени немного разрывали её плоть, срастающуюся в тот же миг. В их сердцах затаился страх. Слабый трепет. "Перед чем? Неужели я внушаю страх этим тварям?" – шептало это нечто, обитавшее в пещере. Эта темнота не простое отсутствие света. Это древнее существо, ровесник Богов. "Когда-то и я боялся. Но это позади. Теперь я ничто, скрывающееся здесь, в нигде" – закрадывалось в голову каждому идущему внутри пещеры: "Позвольте узнать вас, погрузиться в пучину вашего бытия". Лёгкий мороз пробежался по коже людей, волосы встали дыбом. Ощущалось некое присутствие в голове. Словно некий червь, свёрнутый до этого в клубок, разворачивался, скользя внутри головы. Холодное, тонкое, склизкое нечто пробиралось в сознание, наводя страх и ужас, боль и отчаяние. Этот червь рос, становился сильнее. И вот уже нечто огромное бешено носилось внутри черепа, цокая по нему множеством мелких лапок. Словно ужасная многоножка или даже несколько этих тварей неистово искали выход из своей тюрьмы – человеческой головы. Появлялось желание убить себя, разбить голову, вскрыть её, как консервную банку, лишь бы не ощущать более этого ужасного и противного чувства.
К этому, доводящему до истерики ощущению бегающей многоножки в голове, добавился неразборчивый шёпот. Это был не один голос, а десятки, сотни и, возможно, тысячи разных голосов, говорящих каждый о своём. Но в этой какофонии ничего не возможно было разобрать. Эти голоса сводили с ума. Казалось, весь мир прекратил своё существование, уступив этому невыносимому сочетанию множества лап, неистово бьющихся внутри черепа, и не меньшему числу голосов, неразборчиво бормочущих что-то своё. Слёзы лились сами собой, безвольно вытекая из глаз. Отчаяние и ужас овладели каждым из смертных.
Дароз с широко раскрытыми глазами сидел на полу, схватив себя за голову. Он вопил от страха и осознания смертей, в которых он повинен. Слёзы огромными каплями падали на землю, жадно впитывающую столь желанную для неё влагу. Перед его глазами всплывали воспоминания рабства, смерти любимой. Он готов был пожертвовать всем, чтобы её вернуть. "Нет, не всем!" – закричал он: "Дети… Ими не пожертвую!". Он бил каменные стены, разбивая руки в кровь, большими брызгами разлетавшуюся по лежащим неподалёку камням.
Фарка, закрыв лицо руками, рыдала, сжавшись, словно ребёнок. В памяти всплывали ужасающие картины. Горы трупов, воняющих горелой плотью. Этот тошнотворный смрад, казалось, пропитал всё пространство вокруг. И наверху этой кучи трупов лежала девушка, так похожая на Фарку. "Мама…" – срывающимся голосом прошептала девушка. Её сотрясло от очередной истерики. Она кричала и вопила, рыдала и замирала, словно переставая дышать. Неподдельный ужас пропитал её насквозь. Сердце болело и щемило, сжимаясь от отчаяния.
Лусар же слышал тихий, едва уловимый шёпот, словно змеиный. "Ты второй. Всегда им был. Ты тень, попытка забыть боль. Неужели так должно быть?" – вертелось у него в голове. Он повторял это сам, словно мантру, раскачиваясь из стороны в сторону. Он видел, как отец и сестра сидят в большом доме, полном богатств и прислуги. Стол ломится от еды. Но сам Лусар стоит на улице, мокнет под проливным дождём. На нём старые оборванные тряпки, уже давно изношенная одежда. Грязно серые пальцы робко стучат в ставни. Дверь открывает отец, явно не ожидавший увидеть сына. Лусар просит куска хлеба, на что Дароз прогоняет его, говоря: "Ты никто! Ошибка молодости, не более. Фарка, вот моя дочь, которой я горжусь. Убирайся прочь, жалкий попрошайка! Не сын ты мне более!". Юноша падает на колени перед закрытой дверью, громко рыдая.
