— Господи, Боже спасения моего! Днем вопию и ночью пред Тобою. Да внидет пред лице Твое молитва моя; приклони ухо Твое к молению моему, ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней.
Ненормальный фанатик! Я хотел включить обратную связь и заорать на него, но моментально сообразил, что уже поздно — Арик не успеет ничего, абсолютно ничего сделать для своего спасения. "Зачем? Зачем он остался?" — носилось в моих мозгах. И вдруг меня охватила радость: "Он же хочет взорвать линкор и эсминец! Я спасен!" Я ликовал. "Но....он же сам погибнет, ПО-НАСТОЯЩЕМУ!" У меня перехватило дыхание: "Ведь на матрицу уже не поступит сигнал о его физической смерти, и Арик обречен на вечное пребывание в небытие..." Чувство трепетного ужаса перед смертью, чувство, незнакомое мне доселе, охватило мое сознание. Поглощенный им, я, завороженный, следил за действиями механика, не смея пошевелить окаменевшим телом и, как сквозь вату, слышал его голос:
— Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал как человек без силы, между мертвыми брошенный, — как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки твоей отринуты.
Немного успокоившись, я понял, что Арик рассчитал все правильно: эсминец не станет преследовать меня — ведь они рассчитывают захватить его — беззащитного человека взять проще, чем отчаянно отстреливающегося в катере. Киберы всегда шли по пути наименьших потерь, не изменят они себе и сейчас... "А вдруг роботы захватят его раньше, чем он успеет взорвать линкор?!" — В висках застучала кровь, новая волна страха захлестнула меня. В подтверждение моих опасений на экране с картинкой командирской рубки довольно быстро мелькнул силуэт кибера, и с жуткой вспышкой погасли все мониторы, поддерживавшие оптическую связь с кораблем. Штурмовой отряд противника уничтожил телекоммуникации, рыская в поисках Арика. Я лихорадочно прикинул, что, учитывая слабое сопротивление автоматических бластеров в отсеках линкора, киберы найдут его через три минуты. Слава богу, акустическая связь почти не пострадала, и, повинуясь животному инстинкту, я крикнул:
— Арик! Они уже на линкоре! Быстрее!
Но он продолжал свой монолог, не слыша или делая вид, что не слышит меня:
— Ты положил меня в ров преисподней, во мрак, в бездну...
Вдруг его дыхание стало хриплым и прерывистым. Я, покрываясь холодным потом, представил, как он держит плазменный резак над оголенной основной шиной энергопровода. Стоит сделать одно резкое движение рукой...
— Отяготела на мне ярость Твоя, и всеми волнами твоими...
Датчик хронального поля сошел с ума — линкор взорвался. Но, так как я находился от него на приличной дистанции, световые волны запаздывали, и как голос из дверей ада, донесся крик уже погибшего полторы секунды назад Арика:
— Ты поразил меня!
Мощное электромагнитное поле догнало и подхватило нашу полусферу. Завертело, закружило ее в дикой пляске петляющей траектории, играя шнурами холодной плазмы на обрывках наружного такелажа, разгоняя машину до скорости, которую немыслимо было достичь с помощью двигателя катера. Антиинерционники не могли полностью спасти меня от перегрузок, которые накатывались тяжелым волнами. Сознание мое мутилось, и я, оглушенный недавней психической травмой, впал в глубокое и беспросветное забытье.
* * *
Две недели мы мчались в пустоте космоса. Большую часть этого времени я проводил во сне: таким образом организм экономил запасы пищи и кислорода. Траектория движения нашего аппарата должна была пройти около кольца станции телепортации плюс-минус тридцать тысяч километров, поэтому я не сомневался, что нас обнаружат. В редкие часы бодрствования мною производилась коррекция направления полета, а затем я просто вслушивался в молчание бесконечности. Мой бедный раненый Жан был пока еще живой. По крайней мере, до меня изредка доносились его постанывания и тихий плач.
Моя голова заполнялась воспоминаниями, некоторые из которых воплощались в ярких, красочных снах. Эти грезы имели умиротворяющий характер. Вероятно, с их помощью мозг ограждал себя от недавних потрясений. Я размышлял о судьбе, о жизни, о смерти и пришел к определенной мировоззренческой концепции. В моей душе вызрело желание исповедаться, и я твердо решил обязательно отправиться на Весту — побеседовать с игуменом Петром, тем более, что он сам мне предлагал свое наставничество. "Может быть, это и есть переоценка своего места в жизни, которую предсказал мне лизистейский оракул? — думал я. — Похоже... Весьма похоже..."
