Наплывал вечер. Джованни чиркнул огнивом над фитилем свечки, зажигая лепесток огня на ней, и сел за сосновый стол, на котором лежали листы.
Работа шла очень легко, несмотря на то, что головная боль начала усиливаться.
Он положил перо на подставку, откинулся на кресле и протер глаза.
В кабинете сеньора Джорокко весели очень много картин. Марио правда очень любил искусство, там были и пейзажи Италии, и портреты, и мольберты. Но самая красивая картина конечно был портрет его дочери Лукреции. Еще после свадьбы он попросил её разрешения, повесить нарисованный Джованни портрет, у себя в кабинете. Посмотрев на портрет, Джованни осознал страшную вещь. Лукреция на картине была красивая, свежая, воздушная, а сейчас, за месяцы беременности, она стала другой. Джованни не мог понять, что точно стало с Лукрецией, но она перестала быть для него идеалом.
Неужели он влюбился в портрет незнакомки?
Да нет, быть такого не может! Это же глупо. Или нет?
Наступила ночь. Вся работа была выполнена.
Джованни пошел в свою комнату, не выпуская из головы мысли, которые мучили его в кабинете. Отяжеленный ими, он лег спать.
Свет. Яркий свет обжог глаза Джованни, и резко потух. Он стоял в комнате. Она была узкая и длинная, а в ее конце стояла Лукреция. Джованни стал подходить ближе, но расстояние до нее вроде и не уменьшалось.
Вдруг, стена сзади Лукреции резко осветилась. Позади Лукреции, уже родившей Лукреции, которая держала ребенка на руках, висел портрет прекрасной незнакомки. Только этот портрет был необычный, точнее, необычного размера. Он был раза в четыре больше оригинального, и занимал собой всю стену. Взгляд у незнакомки был таким же холодным, однако Джованни показалось, что к этому холоду добавилась немного злобы и ехидности.
Наконец расстояние начало уменьшаться, он подошел ближе. С каждым новым метром на его пути сами по себе зажигались свечи, освещая путь.
Он шагал и шагал, в конце концов подойдя к фигуре Лукреции, которая стояла опустив голову над малышом.
Джованни попытался прикоснуться к нему, но руки Лукреции резко одернули сверток от его пальцев, а сама Лукреция подняла голову на Джованни.
Но тут его охватил ужас… У Лукреции совершенно не было лица. Ни рта, ни глаз, ни носа, ничего не было, лишь пустой лик. Вдруг Джованни резко отбросило на несколько метров назад, вся комната начала дрожать, огонь на свечах стал устрашающе плясать, лишь безликая Лукреция вновь встала в прежнюю позу, баюкая малыша.
Портрет незнакомки зашатался, поднимая клубы пыли, но Лукреция не реагировала.
Вдруг, незнакомка улыбнулась, и портрет сорвался со стенки, и стал падать на Лукрецию.
Джованни проснулся от страха. Это был кошмар, просто кошмар, однако какой реалистичный. Казалось, что грохот упавшего портрета доносился наяву и отдавался глубоким звоном в ушах. Джованни резко вскочил на кровати, и оглянулся по сторонам.
Вокруг него была всё та же комната, которую заливал слабый лунный свет.
Он кинул взгляд в угол. Там, на мольберте, стоял оригинальный портрет незнакомки, который больше всего был освещен луной. В совокупности с её ледяным взглядом и серебряным светом казалось, что от картины правда веет холодом.
Джованни подошел к ней, разглядывая дивные черты лица. Ночью она казалась еще реалистичнее, словно перед Джованни сейчас не холст, а окно, которое может в любой момент открыться, и незнакомка заговорит с ним, а он ее не поймет.
«Что же ты такое?»-Подумал Джованни. — «Какая магия в тебе живет?»…
Дни шли и дальше. Джованни продолжали сниться кошмары, головные боли не прекратились, а его моральные силы были на исходе.
Джованни грызла мысль, что больше он не видит в Лукреции идеал красоты. Да и ладно с той красотой, на самом-то деле, главное, что Джованни перестал смотреть на Лукрецию, как раньше, когда даже неряшливой она казалась самой красивой на земле. Они перестали толком разговаривать, лишь перекидываясь парой фраз за общим завтраком, а потом снова на весь день, ночь и вечер возвращались в свои комнаты. Ему перестало быть интересно, как у нее дела, и здоровье. Он знал, что Маргаритта всегда с ней, и что она стережет здоровье хозяйки как зеницу ока, однако…
Раньше он сам хотел убеждаться в этом, а сейчас не хочет, довольствуясь лишь фактами.
Он больше не любит её, он любит картину, как бы глупо и смешно это не звучало. Он не мог перестать думать о незнакомке, но как это объяснить Лукреции и сеньору Джорокко? Совесть не давала ему покоя, ведь он не мог так разбить сердце не только Лукреции, но вообще любой женщине.
Но может быть еще не всё так плохо? Может это лишь иллюзия, и когда она пройдет, он снова полюбит Лукрецию и всё станет как было до появления это проклятой картины?
Картина правда проклята, Джованни убедился в этом на собственном опыте.
Нет, дело не в том, что она манила его красотой, хотя и это тоже, но эта картина еще и не хотела его покидать.
Один раз он пытался выбросить её, таким образом пытаясь всё исправить.
