Когда Клеманс наконец вышла наружу, солнечный свет так ослепил ее, что пришлось заслонять лицо рукой. Служащий по-прежнему подметал, иногда с подозрением поглядывая в сторону мсье Ахилла, а тот нервно расхаживал взад-вперед у авто. Она подошла к шоферу.
– В гроссбухе кладбища нет имени Изабель Валькур. Может ли быть так, что ее похоронили на другом кладбище?
Мсье Ахилл был возмущен.
– Семья Валькур боготворила свою дочурку. У них не могло быть никаких причин хоронить ее где-то еще, а не на фамильном участке.
Для очистки совести Клеманс решила взглянуть на надгробие. Она спросила у консьержа:
– Вы знаете, где аллея Б, участок 221?
Он ухмыльнулся, обнажив почерневшие от табака зубы. Было очевидно, что несколько грошей, данных ему молодой женщиной, сделали его поуслужливей.
– Идите по центральной дорожке, потом, как дойдете до часовни, сворачивайте налево, а там уж не ошибетесь.
Клеманс пошла в указанном направлении. Ее поражало количество стел – они казались белыми и серыми пятнами, уходившими прямо в бесконечность.
Пройдя минут десять, Клеманс увидела ту часовню, о которой упоминал консьерж. Она осмотрелась и увидела панно с указанием нескольких маршрутов, среди которых была и аллея Б 1–650; она пошла по этой тропинке. Налетел свежий ветер, вихрем неся опавшие листья. Где-то вдали каркал ворон. Молодая женщина рассмотрела каждую стелу: семья Моне, здесь погребен Луи Боннье, семья Женест, Лефрамбуаз, Гренье, Лафарж… Все эти люди любили, основывали семьи, работали. А теперь покоились под землей в окружении деревьев, словно наблюдавших за ними подобно благосклонным часовым.
Пройдя уже половину тропинки, Клеманс осознала, что участок 250 остался позади. Она повернула обратно. Хотя могилы шли в убывающем порядке, ей не удавалось отыскать участок семьи Валькур, и она догадалась, что он не с обочины аллеи, а внутри периметра огороженного пространства. Она перешагнула через плиту из почтения к покоившимся под ней останкам, и примяла ногой влажные травы, растущие среди надгробий, отдельные из которых, поставленные здесь еще в 1860-х годах, были изъедены плесенью и мхом. Должно быть, уже не осталось потомков, чтобы поухаживать за их могилой; никто уже не помнил, что эти люди когда-то жили на свете. Наконец она разглядела слова «Семья Валькур», выгравированные на гранитной стеле, зажатой меж двух кедров. На надгробном памятнике был изображен каменный ангел, сложивший ручки и расправивший крылья, словно вот-вот взлетит.
Молодая женщина подошла к нему. У подножия стелы покоился букет высохших маргариток. Она прочитала надписи – сделанные готическими буквами с декоративными элементами викторианского стиля:
Ее поразило то, что Валькуры умерли в 1914 году. И ни слова об Изабель. Гувернантка так и стояла у надгробия, теряясь в догадках. Ей снова подумалось, что девушку могли похоронить и где-нибудь еще, но мсье Ахилл уж очень горячо возразил: Валькуры обожали дочку и никогда не похоронили бы ее нигде, кроме своего семейного участка. Ей пришло в голову еще одно: возможно, она умерла во время путешествия и ее останки похоронили в месте ее кончины; однако такая гипотеза не выглядела правдоподобной. Мсье Ахилл рассказывал, что по возвращении из Гаити узнал о смерти Изабель от ее безутешных родителей, но никогда не упоминалось, что их дочь бывала где-то за пределами этой провинции, а уж тем более – этой страны. Очевидному факту отсутствия ее имени на семейной стеле не было никакого логического объяснения.
Клеманс пошла в обратный путь, раздумывая о том, что ей теперь известно. Только уже подойдя к машине, у которой ее ждал мсье Ахилл, она вдруг замерла: ее осенило.
А если Изабель Валькур до сих пор жива?
Из-под черной драповой ткани высунулась почти лысая голова. Мсье Бертуччи, во всеоружии своих круглых очков в металлической оправе, завитых усов, кока надо лбом и остроконечной бородки, придававших ему уютный вид домашнего шалуна, вытащил платок из кармана своего редингота, вытер пот со лба и поправил бабочку – она слегка покривилась.
– Мадемуазели, signorine[4], прошу вас, теперь не шевелитесь хотя бы несколько секунд! – строго выговаривал им фотограф с легким итальянским акцентом.
Жанна и Изабель, сидевшие рядом на канапе, обменивались понимающими взглядами.
– Все из-за тебя! – упрекала Жанна сестру, нарочно придавая лицу суровость. – Ты смешишь меня нарочно!
– Обещаю быть паинькой, – отозвалась Изабель, стараясь сохранять серьезное выражение.
Девочки взялись за руки и обернулись к объективу фотографического аппарата с сияющими улыбками.