З и н т а
Т а л и в а л д и с. Потому, что тетя Аурелия…
З и н т а. Не потому.
Т а л и в а л д и с. Нет? Но я…
З и н т а. Ты любишь Солвиту. Как ты мог допустить, я долго думала, что Солвита уходит с Лаймонисом, и ничего не предпринять, только смотреть…
Т а л и в а л д и с. Зинта, но… ты?
З и н т а. Я люблю другого.
Т а л и в а л д и с. Все же Феликса.
З и н т а. Нет.
Т а л и в а л д и с. Нет? Не Феликса?
А у р е л и я. Если б я не сидела на кресле, я теперь… не знаю, что бы со мной при падении сталось…
З и н т а. Ваш голос, тетя Аурелия, сразу звучит приветливее, потому что опасность того, что я могла бы стать вашей невесткой, миновала… А судить со стороны гораздо легче…
А у р е л и я. Кто он такой?
З и н т а. Он?
А у р е л и я. Понимаю. Ты сказала это просто так, давая Таливалдису отказ, чтобы пощадить его мужское самолюбие…
З и н т а. Позавчера я чувствовала себя ужасно, вы не можете себе представить. К вам прийти мне было стыдно, к маме поехать тоже… Я вспомнила об одном своем однокласснике. Я после восьмого приехала в Огре, а он окончил среднюю школу и ушел в армию, вернее, на флот… Он мне писал… Я отвечала редко, когда уж совсем нечего было делать — в план он абсолютно не вписывался, из слишком большой скромно живущей семьи, такой тихий, нерасторопный…
А у р е л и я. Ты вдруг поняла, что… он?
З и н т а. Нет. Я только разыскала и перечитала все его письма… В них не было ни слова о любви, но мне стало тепло, так много там было хорошего, разве я могла это понять раньше? Я, со своим железным планом! Я почувствовала, что он самый близкий мне человек, и поехала к нему… Тетя Аурелия, когда самолет оторвался от земли, я спросила себя, что это, что я делаю, последний раз мы виделись, когда мне было шестнадцать, ему — семнадцать лет…
А у р е л и я. И?
З и н т а. Его отпустили на два часа. В Ленинграде я была впервые, он показал мне Невский проспект, еще мы были… Да, мы шли… остановились на каком-то мосту… Я ему все рассказала.
А у р е л и я. Все?
З и н т а. О Феликсе, о свадьбе…
А у р е л и я. Больше ничего тебе и не надо ему рассказывать.
З и н т а. Простились в аэропорту… Прежде всего я теперь сама должна во всем разобраться, тетя Аурелия, потому что он был так счастлив, что мне стало немного страшно…
А у р е л и я. Фиалкой Удмуртии казалась мне Майра, но сейчас я начинаю думать, не ты ли это.
З и н т а. Удмуртии?
А у р е л и я. Таливалдис рассказывал, такой цветок — выдумал или во сне видел, потому что на самом деле… Зинта! Ты и правда была в Ленинграде?
З и н т а. Вы не верите?
М а й р а. Ваш сын, тетя Аурелия, только что сообщил мне, что пойдет прогуляться вдоль Огре и будет позже. Что станем делать?
А у р е л и я. Начнем. Пусть прогуляется мальчик…
М а й р а. Прошу!
А у р е л и я. Моя парогрская коряка снова видна во всей своей стройности, только без красных сигнальных огней.
М а й р а. Когда стемнеет, тогда и зажгутся.
А у р е л и я. Тогда — да.
Поставив точку в пьесе «Фиалка Удмуртии», я просматривал газеты того дня и нашел небольшую информацию, привлекшую мое внимание.
Цитирую.
Выдержка из письма огрской молодежи:
«…большая часть девушек общежития Огрского трикотажного комбината неправильно понимает моду, неподобающе ведет себя на улице и вольно держится с парнями. Иногда нам приходится краснеть из-за них, потому что «слава» этих девушек разнеслась за пределы Огре. Часто даже стыдно признаться, что мы живем в Огре, потому что тут же следует полная сожаления фраза: «А-а-а — с трикотажного…»
Автор
