К а к б ы г о л о с Г у с т а в а. Спасибо, что ты позволяла писать тебе. Прежде меня угнетало ощущение, что я задыхаюсь от обилия увиденного и услышанного, но теперь я научился излагать все это в письмах. Вначале это было документальное фиксирование, постепенно в него вплеталась выдумка… да мне ли тебе рассказывать… Учился читать книги, проглотил все, что у нас есть на латышском языке… или почти все… и начал читать по-русски и немножко и по-английски… Завтра я уезжаю обратно в Кулдигу. И правильно. Строительный техник из меня все равно бы не вышел, и я… о, у меня большие планы! Что это за планы, ты спрашиваешь…
Написав предыдущее предложение, я понял, что больше не имею права писать так, и теперь не знаю, как продолжить. Начну с другого.
Разыскивая бинокль, я познакомился с одним старым человеком, тут же, на чердаке нашего техникума, которого война обездолила значительно больше, потому что он, кроме того, и не слышит.
В молодости он изучал архитектуру, а теперь фотографирует то, что создано другими. Людей на его фотографиях не видно. Те приходят и уходят, вероятно, думал он, а творения их остаются… Я так не думаю. Через творения я стараюсь разглядеть неповторимые черты лиц творцов и печалюсь, если мне это не удается, и отворачиваюсь, если творение обезличено или слишком… там, ну, гладкое.
Ведь о людях нужно судить не по тому, что они в какие-то там минуты говорят или делают. Остается существенное, и важно лишь существенное. Вот заходил сын Бонии и Казимира с какой-то девушкой. Смотрю и думаю, раз Свиланы воспитали такого сына, значит, они по сути своей прекрасны. Только большинство людей, по-моему, слишком много говорят… И всегда как-то спешат, поэтому пробегают мимо того, где неплохо бы остановиться… Я расскажу им, что можно услышать, если прислушиваться. Если перестать говорить и слушать, что говорят другие. И что можно увидеть, если смотреть.
