Ведь вместо того, чтобы закончиться нашей победой, война неудержимо разрасталась и катила, как на скором поезде, за нами следом. А мы отправились в обратную от дома сторону и заехали в голодный поселок, остриглись наголо, оделись в одинаковые некрасивые платья — и ничего, живем, мертвый час у нас после обеда.
Еще одна скверная перемена заставила только привычно сжаться сердце. Значит, так надо в этом беспорядке, который установился кругом. Изя теперь может врать сколько влезет и даже бить меня, когда захочется. Он не такой, как мы все. Его уже не потеряют родители. Мама целый день не спускает с него глаз и приносит ему в постель жареную картошку на сковороде. И о папе своем он все знает. Когда нас увозили с дачи, Изин папа оказался на станции и проехал с нами в одном поезде почти до Москвы. Теперь он пишет письма, от которых наша воспитательница становится задумчивой и спокойной.
А где наши папы и что теперь с нашими мамами в том, оставшемся под бомбами мире?
Изя сильнее меня в сто раз, в тысячу раз. Как самолет с пулеметами сильнее безоружного человека. И мне придется спасаться самой как могу.
— А знаешь, — сказала я этому до зубов вооруженному разбойнику самым приветливым голосом (оказывается, был у меня такой, я просто не знала), — наша речка течет до самой Волги, а по Волге плавают пароходы.
Сбитый с толку Изя нахмурился и уже не так уверенно пробормотал:
— А мой папа...
Бормочи, бормочи. За несколько мгновений, одолев бесконечно долгий путь, я стала другой и могла теперь скрыть негодование и обиду. Стыд перед собой, оттого что пришлось отступить от справедливости, затаился. Его как будто даже и не было. Осталось одно. Если он меня сейчас здесь побьет, все-все-все кончится. Я сама перестану быть.
Меня еще никогда не били.
Как ни в чем не бывало принялась я развивать свою пароходно-речную тему. Про пароходы мне перед самой войной купили книжку. Я прочла ее несколько раз и помнила почти наизусть.
Изя читать не умел. Он привык слушать.
Когда мои рассказы начали понемногу истощаться, открылась дверь и вошла Броня. Она разрешила нам вставать.
— Ма-а-а-ма, — затянул осоловевший Изя. — Я спать хочу. А что ты мне купила?..
Взрослые иногда говорили при нас друг другу: «Сдали Киев», «Окружили Ленинград», «Уже под Сталинградом». Не зная географии, мы читали по лицам, что нам становится все хуже и хуже.
Про Минск никто не говорил. Если в поселке спрашивали: «Откуда вы такие приехали?», то, услышав ответ, всегда скучнели и переводили разговор на другое. Как будто Минска вообще не существовало на свете, и нечего было тратить время на всякие выдумки. Мы догадывались, что до нашего дома теперь очень далеко, все дальше и дальше.
Красивая Ядвига Павловна и все молодые воспитатели вместе с маленькой медсестрой из изолятора однажды вечером уехали и больше не вернулись в детский дом. Нам сказали потом, что они ушли на фронт.
Ольга Александровна все чаще пропадала по делам, и ее по нескольку дней не бывало с нами. Без нее пустел дом, больше ссорились, громче и злее разносился по комнатам голос Брони. У нас не ладились игры, и мы то и дело выбегали на крыльцо: не появится ли на дороге знакомая повозка.
Ольга Александровна возвращалась с измученным лицом, привозила неполный мешок с крупой. Может, ей долго не хотели его выдавать в неизвестном нам городе? Может, там склады с большими замками и свирепые охранники никого не подпускают близко?
Однажды она вернулась очень быстро, наверное, с полпути и вошла в столовую, когда мы еще завтракали. В то утро Броня выдала нам лишь по кусочку ржавой селедки.
Лицо Ольги Александровны было в красных пятнах. Прибежала из дома простуженная Надежда Захаровна с перевязанным горлом. Взрослые отправились через двор на кухню, и их долго не было. Потом принесли и разлили по тарелкам кашу.
Мы должны были в тот день идти помогать в колхоз. Но начался вдруг срочный педсовет. «После, после обеда пойдете», — махнула рукой Надежда Захаровна, не глядя на нас.
Чем они все так расстроены?
На следующий день Ромка толкнул меня за завтраком: «Смотри, что это с Броней?» Наша распорядительница даже не подошла к дымящемуся котлу. Вместо нее раскладывала по тарелкам женщина с кухни — мы видели ее, когда помогали мыть посуду. Изе она положила столько же, сколько другим.
Воспитатели не спали больше у нашей печки. Ночью стала дежурить тетя Нюра. Она была старенькой и не хотела спать. Если нечаянно проснешься в темноте, совсем не страшно. Дежурная сидит у ночного фонаря и вяжет. Не разобравшись спросонья, чего хочется, скажешь:
— Пить...
Она уже несет ковшик с водой. Какая вкусная была среди ночи та вода.
Казалось, чего ни попроси, тетя Нюра так же быстро принесет и протянет добрыми руками.
Но мы ничего другого у нее не просили.
Бесконечная зима, засыпавшая наш дом по самые окна, вдруг дрогнула и в нерешительности остановилась. И сразу стало видно, какой старый снег. Ему надоело держать всех в страхе.
