Солнце стояло в небе целыми днями, растапливало студеный воздух, и он смягчался, влажнел. Все ярче и живее становились зеленоватые стволы тополей под нашими окнами и промытая синева в голых ветвях. Как будто чьи-то пальцы осторожно стирали белесую отмякшую бумагу и освобождали еще мокрую переводную картинку.
Что-то случилось в эти дни. Ольга Александровна, встречаясь в коридоре или во дворе, быстро и внимательно смотрела мне в лицо. Казалось, она чему-то рада, но не хочет выдать себя. А Броня ни с того ни с сего погладила меня по голове. Может, это все из-за весны?
Она была уже третьей с начала войны.
Тетя Нюра принесла из дома двух крохотных ягнят. Они только что появились на свет, в сарае им было холодно. Их поместили до теплых дней в канцелярии. Мы весь день находили там для себя дело, чтобы только поиграть со своими кудрявыми любимцами. Они уже прыгали с дивана на пол, постукивая крохотными копытцами: тук-тук-тук.
И вдруг из далекого далека, оттесняя все голоса и звуки, ко мне пробрался глухой тревожный стук. Никто его не услышал, всем весело, а мне надо скорей к окну.
В окно видно крылечко. На нем незнакомый человек в шинели без погон и в армейской шапке с опущенными ушами. Он стучит в дверь, чего никто никогда не делает. И обитая ватой дверь подрагивает, не откликаясь.
Сердце мое подскочило и понеслось быстрыми скачками. Так вот что значило новое лицо Ольги Александровны, и ее радость, и мои предчувствия! Это из-за него, этого человека. Его ждали. И он приехал. Ко мне!
Ягненок соскочил с моих рук на пол. Я пошла открывать. У нашего порога стоял, опираясь на палочку, кто-то мучительно известный мне. Не шинелью и этой чужой палкой, а глазами, сразу ко мне обратившимися. Я шла к ним, читая всевидящую жалость, от которой ничего не надо скрывать. Колючее сукно пахнет поездом. Этот человек с красными веками и худым желтоватым лицом — тот, кого я помнила веселым и молодым, в кожаном командирском пальто, мой папа.
Может, я закричала последние слова на весь дом, а может, только прошептала про себя, но услышали все дети. Даже самые маленькие, еще застилавшие свои кровати наверху. И все собрались и остановились в двух шагах от нас. Я оторвалась от шинели и освободила папины руки. Тогда к нему стали по очереди подходить ребята из нашей группы. Он каждому опускал руку на голову, на плечо, точно так же, как мне. Медленно, словно боясь не угадать, называл: «Рома, Феликс, Майя».
Последними стояли малыши, которые никогда не ходили в наш детский сад. Папа шагнул к ним, хотел, наверное, присесть и вдруг поморщился, как от боли. Я увидела, что он сильно припадает на правую ногу и она не дает ему нагнуться. Кто-то из тех ребят, что не знали своего настоящего имени, тоненько заплакал...
В следующий миг заревели остальные. И вот уже плачут в голос маленькие и большие. Громко, безутешно, сразу за все долгое время с тех пор, как стали детдомовцами.
Радость смешалась с горем.
Папа нашелся. Один — на всех...
Найдутся ли остальные?
Он приехал всего на два дня: надо возвращаться на работу. Мне с ним пока нельзя ехать. Сначала я поняла только это. А потом, когда Ольга Александровна привела нас в свой кабинет и оставила одних, я узнала остальное.
Папу тяжело ранило осколком немецкой бомбы в первый день войны на самой границе. Незнакомые люди подобрали его, когда он был без сознания, принесли к поезду. Так он попал в Сибирь, в госпиталь.
Маму и брата мы тоже найдем, ведь Красная Армия совсем скоро освободит Белоруссию. От папиных слов становится горячо в глазах и в груди.
Мне немного боязно увидеть близко его лицо. Я сама сказала «папа», но все-таки я его почти не знаю. «Ты» никак не выговаривается.
Он называет меня забытым ласковым именем, усаживает к себе на колено и вдруг пугается:
— Почему ты такая легкая? У тебя ничего не болит? — Он озабоченно осматривает меня. — Да ты почти не подросла за эти годы. А прыгать можешь?
Мне уже весело. Конечно, я могу прыгать! И в лапту играть, и мостик делать. «Хочешь, покажу?» Папа хватает свой вещевой мешок и начинает выкладывать оттуда какие-то книжки в ярких обложках, потом со дна достает несколько консервных банок.
— Надо есть, детка, тут мой паек. Ты будешь расти, сейчас весна, — говорит он. А я хочу немедленно показать ему, как надо делать стойку на руках. Конечно, он мой папа!
Никто другой не стал бы беспокоиться, что я не расту.
В эту минуту открылась дверь и вошла Броня Аркадьевна, подталкивая вперед своего сына. Она так сияла, что была на себя непохожа. Даже сказать ничего не могла сначала, а только двигала на середину комнаты Изю, а тот смотрел исподлобья на стол и на банки.
— Наши дети... такая дружба... вы не забудете... — заговорила Броня, выталкивая слова, как будто они тоже не хотели сами идти. — Ваша ответственная работа... Бронь... Вызов... В Минск так трудно будет вернуться...
