Они боялись пошевелиться. Дочка попыталась открыть пошире дверь, но в темноте наткнулась на какой-то ящик, ударилась и испуганно отскочила. Это был гроб, а за ним громоздились еще и еще... Весь вагон забит мертвыми пассажирами. Кто они, догадаться нетрудно. Завоеватели. Отвоевались. Теперь их насобирали по русским полям и везут в Германию хоронить. Слышали уже о таких перевозках, а тут пришлось и самим убедиться.
— На первой же остановке сойдем, — сказала мать дочери. — Чем так ехать, лучше идти пешком.
Но поезд, как назло, развил скорость, унося их в черноту и неизвестность ночи. Они припали к узкой щели в проеме двери. Что там рядом с дорогой, далеко ли до знакомых мест? Но на земле ничего нельзя было рассмотреть: тьма, ни огонька. Лишь яркие августовские звезды смотрели спокойно с высоты небес.
И Ксении Романовне вдруг тоже стало спокойно. Ночь укрывала их и берегла. Мальчик тихо дышал, живой теплой тяжестью оттягивая руки. Выручили все-таки. А не решись они — что бы с ним было через неделю, через месяц?
Спасать детей — может, это главное сейчас? Они вырастут, будут после нас. Детям расти. А фашистам — катить в гробах назад в Германию. Каждый делает для этого, что может. Вот наши на фронте наколотили целый вагон фрицев. А может, и не один такой вагон в составе? Скоро им не хватит поездов...
Вагон веселей застучал на стыках, и смелое эхо разнесло над темной землей: «Скоро! Ско-ро-о!!!»
Как только поезд замедлил ход, докторша энергично скомандовала дочери прыгать. Потом передала ей ребенка, и с трудом соскочила сама.
Почти сразу они увидали вдалеке на рельсах луч фонарика. К ним медленно подошел знакомый железнодорожник, спросил удивленно:
— Как вы здесь оказались в такое время, Ксения Романовна?
Выходит, они выпрыгнули почти рядом с домом. Марина ждала их, веря и не веря, что сына привезут. В эту ночь она снова не уснула.
В те первые дни оккупации слово «заложник» не стало еще обычным, каким оно окажется через год. Наверняка его пока ни разу не произнесла мама. И Ксения Романовна — тоже. Пройдет немного времени, и вся Белоруссия узнает, как за отца-партизана забирают и расстреливают малых его детей и старых родителей. Как в Минске прямо на улицах хватают прохожих и казнят — в отместку за удачу подпольщиков. Доктрина «коллективной ответственности» населения на оккупированной территории доводилась до сознания людей практикой. В августе 1941 года эта практика только начиналась.
Хозяевам дома в Смолевичах, которым «герр офицер» наказал не спускать с мальчишки глаз, было еще невдомек, что четырехлетнего ребенка оставили заложником. И значит, он своей жизнью должен был обеспечить немецким властям неизбежный арест матери: рано или поздно она не выдержит. А если все-таки не явится? Что ж, сын ответит за мать — расчет очень простой: жизнь за жизнь.
Осуществить простой расчет на этот раз помешала докторша. Она служила всю жизнь милосердию и не могла допустить, чтобы у матери забирали ребенка. Человечность сопротивлялась бесчеловечию.
С этого и начиналась народная война в тылу врага.
ГАННИНА ГОРА
Первый дом, где нас никто не знает. Увидели колодец во дворе, зашли напиться.
Пожилые хозяева по-деревенски приветливы: «Пейте, вода добрая». Но разговор не поддерживают. У забора стоит отбитая коса, охапки свежескошенной травы брошены у двери сарайчика. Лето, не до разговоров.
— А в войну вы тоже здесь жили? Как тут было? — это вопрос на прощание, уже рука на калитке. Сейчас! услышим односложный ответ и пойдем дальше.
И вдруг — полная перемена обстановки. Мы быстренько оказываемся на темных лавках в прохладном доме, пьем квас из больших кружек и хозяин, по-родственному придвинувшись, ведет подробное повествовав кие. А хозяйка, забыв про все дела, вставляет в рассказ старого тихие вздохи полного своего согласия.
Да, люди хорошие, так оно все и было. Бой здесь партизаны немцам давали. К дороге, к железке прорывались наши и налетели на засаду...
Рассказчику гораздо больше лет, чем показалось сначала. Он в войну уже был стариком, даже дату события запомнил по старому стилю: 20 июля 1943 года. А подробности не имеют даты, не старятся и, как сегодняшние, стоят перед глазами.
Как сено сушил у реки, и вдруг за мостом пальба. Скорей грабли на плечи да через лесок к дому. Во всякой заварухе лучше быть со своими. Но из дома вышел чужой солдат и по-русски велел:
— Подойди и сядь на землю, а то пуля будет.
Стрельба все не стихает, только переместилась к школе. У немцев лица злые, ждут чего-то, посматривают на дорогу. Вдруг машины заревели, пыль столбом — от гарнизона подмога пришла. Человек с полтыщи нагнали.
Наши тогда отошли.
А заложников деревенских, человек шесть, держат во дворе и не отпускают. Женщины уже и молока принесли, и яиц — фрицы до этого добра ой как охочи были. Молоко повыпивали, а мужикам пощечины раздают, самому старому усы закручивают, издеваются.
